Телец
Телец – это 3,14здец и больше про этот знак мне сказать нечего. Еще упрямее Овна, но не обладает его зачаровывающим небрежным рас3,14здяйством. Плюшкин, способен веками любовно хранить в доме всякое ненужное говно, очень удивляется, когда все эти поломанные транзисторные приемники, шарикоподшипники, ветошь, макулатуру и прочую лабуду пытаются определить на помойку. Постоянен в своих привязанностях, в том числе и к человеческому говну, из-за чего бывает несчастен в любви, увы. Подозрителен до усеру, ревнивый как сука, ни разу не новатор, поэтому на первый взгляд может показаться унылым мудаком. Тайный извращенец. Еблю любит до потери пульса. Недоверчив к новым людям, но для старых друзей порвет на груди последнюю бязевую рубаху а на жопе – волоса. На кой хуй друзьям рваная рубашка – задуматься в принципе не способен. Альтруист, хотя постоянно получает за это по морде.

Близнецы
Близнецы – это очень круто, если он один, и совсем абзац, если их хотя бы два. Могут 3,14здеть без остановки хоть трое суток и ни разу ни повториться, что в общем-то прикольно, но иногда утомляет. Близнецам обычно все завидуют, потому что он и жнец, и чтец, и на дуде игрец, проще говоря – в каждой жопе затычка. Но никто не догадывается, как на самом деле трудно Близнецам выжить и выбрать в этом огромном мире возможностей – им всегда кажется, что жизнь проходит стороной, даже если он по уши в говне в событиях. Любит тра»"ться, жрать и получать новую информацию – лучше всего одновременно. За это слывет извращенцем, хотя на самом деле он просто экономит время. Феноменально ленив, девяносто процентов своей бурной деятельности разворачивает только для того, чтоб от него наконец отъебались и оставили в покое. Производит впечатление 3,14здобола и вообще васи, хотя на самом деле не дурак почитать в перерывах между рас3,14здяйничаньем Канта и Кьеркегора (чтение зачастую все равно сопровождает идиотским смехом и междометиями типа «ыыыы», что очень мило смотрится, потому что юмор у Кьеркегора действительно может найти только Близнец). Сентиментален как последняя портовая бл@дь, верит в романтику, хотя постоянно от нее открещивается и демонстративно скалит зубы над теми, кто о ней говорит. В любви обычно несчастен (так и хочется сказать – потому что верит в романтику), потому что терпеть постоянно устраиваемые Близнецом феерии идиотического веселья и веселого идиотизма в силах только Овен, а на всех Близнецов ГОвна не хватает.

Рак
Боюсь показаться предвзятой, но – гаже Рака нету знака По крайней мере, для меня. Рак – мнительное чмо, постоянно надоедает всем вопросами типа: «а если я сяду в джакузи после Педро-Франческо-Мудозвондо, который, конечно же, дро@@л под водой на мой светлый образ, не забеременю ли я?» При этом Рака абсолютно не волнует, что у него нет джакузи и вообще он мужик. Склонен постоянно воображать конец света, пугаться собственного воображения, впадать в истерику и прибегать к Деве за утешением. Брезглив как падла, на необитаемом острове обязательно сдохнет от голода, потому что физически не способен сожрать продукт, не завернутый в полиэтилен, а валяющийся, скажем, под пальмой.
Е@@ться любят, но как-то без огонька. Впрочем, если захочет, может дать жару, но потом сожрет себя с говном за то, что так старался в общем-то зря. Женщины-Раки – это как раз те, кто смотрит порнуху с надеждой, что в конце все непременно поженятся. Любят долго и мрачно 3.14здеть на тему собственных болячек и прочих жизненных неудач, чем отпугивают от себя всех, кроме Тельцов – они еще более нудны в вопросах, касающихся собственного организма. Верные, потому что боятся хламидий и трихомоноза. Склонны к пьянству и филосфии, и то и другое обычно до добра Раков не доводит.

Лев
Людей делит на два сорта – свита, которая допускается к телу, и холуи, об которых точат когти и зубы. Эгоист, конечно, но Льву эгоизм прощаешь за его святую и непокобелимую веру в собственную опизденительность. Падок на лесть, сука, с помощью нее изо Льва можно вытащить все что угодно. Великодушен и не дурак сам над собой посмеяться. Всем остальным от насмешек надо Львом стоит воздержаться, если нет желания провести оставшиеся часы мучительного существования в реанимации с колом в жопе. Хамоват, но элегантен. Способен любого втоптать по уши в какашки, что иногда и проделывает из чистого любопытства и детского уебанского желания «позырить». Барин во всем. Партнеру недвусмыслено дает понять, насколько охуенное счастье пришло к нему в виде Льва и требует к себе соответствующего обращения. Не против, если в быту его зовут просто Всевышний. Верный, впрочем, друг, любит дарить дорогие и ценные подарки, чтобы все в очередно раз прониклись его невъебенностью. Любит пожрать, поспать и попиздеть, из-за чего часто дружит с Близнецами. Невыносим в больших количествах, если вы Дева, Рак или Рыбы.

Дева
Что можно сказать о знаке, когда за меня все уже сказала сухая наука? Дева – самый, сука, жестокий и бесчеловечный знак зодиака. По данным международной статистики больше всего маньяков-психопатов произрастает как раз из Дев. Эта сука способна ласково улыбаться тебе, а в голове рисовать упоительную картину твоих кишок, привязанных к люстре. Выдам вам тайну – все маленькие Девы в децтве планируют стать Чорными Властелинами Планеты, а когды вырастают и понимают, что въебали, становятся просто бессердечными монстроидами и отравляют своей педантичностью и любовью к закону и порядку (а корни, понятно, еще из сопляческих желаний зохавать Вселенную) существование буквально каждому, кому повезет жить с Девой на одной территории. Жена-Дева – это та тетка, которая заправляет тебе кровать, когда ты в три часа ночи встаешь поссать. Мужчина-Дева – самый страшный учитель математики, какого вы можете себе вообразить. Контрол-фрики, конечно же. Трахается по расписанию, потому что во всем должен быть порядок. Причин своих поступков никому не объясняет, виной тому – опять-таки вынесенная из децтва мания величия. Впрочем, может впасть и в другую крайность – ни в грош себя не ставить и вообще, сука, каждодневно изображать из себя жертву и агнца, чем и заябывает окружающих до страшного. Вообще, кстати, любит сыграть на нервах близких и начать страдать на публику, причем, гадина, сама обычно верит в свои страдания, отчего начинает болеть и чахнуть. В быту полезна, потому что знает и умеет множество всяких кунштюков (выучила пока планировала стать Чорным Властелином). Вообще жить с ней можно, если тотально абстрагироваться и убрать из дома оружие.

Весы
Коротко – эстет хуев. Семь пятниц на неделе – а туда же: пикассо, гогены-хуены, о святое искусство, а ведра мусорного за собой вынести не догадается. Не до того. Всю сознательную жизнь мечется в поисках светлого идеала, поэтому времени на то, чтоб научиться готовить или пришивать пуговицы не находит. Любит принарядиться, при этом заебет всех окружающих, выбирая между вооон тем с перламутровыми пуговичками и воооот этим с шелковой отстрочкой. Не дурак сходить налево, при этом может иметь постоянного партнера и объяснять измены тем, что душой он всегда верен Единственному/ой, а тело – это так, суть прах зловонный. В общем, тот еще гондон. Гоняется за душевным равновесием, которое для Весов в принципе недостижимо, потому что блядская натура всегда перевешивает высокодуховные идеалы. Как и все нерешительные уебаны, зачастую мучается нервическими болезнями навроде псориаза и гастрита. Завистлив, но не злобен. Склонен подставлять задницу, причем делает это исключительно из мазохистической любви к человечеству, а не с целью что-то заполучить. Выглядит обычно нежным и печальным, пробуждает опасное желание приласкать и взять под крыло, чего делать не стоит ни в коем случае, потому как мозг Весы умеют выносить лучше всех остальных знаков, вместе взятых. Находится, сцуко, в постоянном когнитивном диссонансе между реальностью и желаемым, потому что лох.

Скорпион
Ебарь-террорист. Когда ебать некого, начинает ебать мозг. Как правило, себе самому. Постоянно фонтанирует всякими бредовыми идеями, самовлюблен до усрачки, день-деньской готов пялиться в зеркало на свое отражение и с умильной лыбой констатировать, что краше в мире точно нет. Истерик, и даже не стесняется этим бравировать. В жизни интересуется только еблей и собой, на крайняк – людьми, которые им интересуются. Добродушен, если не пытаться занять у него бабла. Деньги, кстати, любит почти так же, как себя самого и умеет их зарабатывать. Скрытный, сука, сил нет никаких, вытащить из Скорпиона инфу, которую он не хочет разглашать, практически так же трудно, как выдать замуж пятидесятилетнюю девственницу. Двуликий Анус, сцуко, постоянно мечется между высокими идеалами и желанием сделать кому-нибудь падлу. В желании и умении прошибать лбом стену может сравниться только с Овном, цели зачастую выбирает такие же дурацкие, но из принципа не отступается. Стоически переносит всю жопу, которая перманентно с ним приключается, потому что знает – заслужил. В целом производит впечатление бармаглота – страшный, громкий, сцуко, грозный – но в душе истинный шушпанчик.

Стрелец
Стрелец – это еще один зодиакальный пездец. Личное мнение Стрельца обязано стать истиной в последней инстанции для всех, ненароком оказавшихся неподалеку. Высказывает его охотно, часто и даже тогда, когда ему настоятельно советуют этого не делать и вообще грозят разбить за это литсо. Искренне недоумевает, если на него за это обижаются. Вообще, сука, очень везучий по жизни знак, что несолько компенсирует постоянное отсутствие у него бабла. У Стрельца, несмотря на склонность к обличительным словесным поносам, обычно много друзей, которые его, убогого, подкармливают и обогревают. А все потому что он ловко умеет прикинуться пуськой, особенно когда рот занят жратвой. Основной недостаток – никак не может заткнуться, рассказывая всем правду обо всех, поэтому способен спездануть лишнее, за что опять-таки частенько бывает бит. Склонен ко всем формам наркозависимости, сучара, а также к религиозному фанатизму, что по сути одно и то же. Добрый, но хуй это сразу поймешь.

Козерог
На первый взгляд – унылое говно (с). Девиз у Козерога такой: как бы хуево мне ни было сегодня, завтра наверняка будет еще хуже. Маскируется, сука, под бодрячка, чтоб не огребать за мрачное выражение ебала, но все равно огребает. Счастье Козерог постигает только одним способом – въябывает как проклятый. Бездельничающий Козерог – это мертвый Козерог. Если лишен возможности работать, все равно будет придумывать себе кучу странных занятий, потому что без дела дзена Козерогу не достигнуть, а Козерог, не достишгий дзена – это Рак. Оно вам надо? Сначала кажется кротким и даже ручным, но при первой удобной возможности впендюрит вам поджопник своими корявыми рогами, с особым удовольствием проделает это, если вы Близнецы или Лев – эти знаки терпеть не может за неподобающую статусу игривость. Хитрожопый. Скупой – но не всегда. Лучше всего себя чувствует в обнимку с денежным мешком. Любит подъябывать, не может остановиться даже тода, когда ситуация накаляется, но делает это так умело, что сам охуевает, когда выходит сухим из воды. В общем-то не пакостник, хотя и выглядит таковым. В выборе партнеров руководствуется в основном здравым смыслом и расчетом, поэтому в семейной жизни, собакая, счастлив как никто.

Водолей
Особые приметы – всем, ну абсолютно каждой падле нравится, как пресловутый червонец. По части попиздеть составляет достойную конкуренцию Близнецам, общаться, даже в незнакомой компании рвется, как моряк дальнего плаванья в квартал красных фонарей. Выглядит всегда слегка с дуба рухнувшим, причем именно этим и завораживает. Лехкай флер ебанутости придает Водолеям необъяснимое очарование, которое притягивает к ним глупеньких восторженных фоннатов. Даже если в жизни Водолея все идет через жопу, умудряется раздавать окружающим советы, которые, сука, работают. При всей видимой и осязаемой пушыстости и пиздастости потенциально – великий преступник. Всегда аферист, пусть только в мечтах. Не существует Водолея без уголовщины в темном прошлом, закон нарушает совершенно без угрызений совести и даже, не побоюсь этого слова, с наслаждением. При этом, сука, отлично понимает, в отличие от тех же Близнецов, что поступает некошерно, но клал на это. Внешне похожи на помесь Безумного Шляпника с Мэрилин Монро.

Рыбы
Рыбы бывают двух сортов видов: опизденевшие в собственной беспринципности исчадия ада и верные, истинно добрые, с непоколебимой моралью ангелы. Причем мерзким Рыбам, как правило, в жизни все прощают, охуевая, тогда как ангелоподобные Рыбки-мученицы раздражают обывателей недосягаемой святостью. Блядовать могут по-страшному, причем поймать Рыбу на блядстве или заставить ее в нем признаться сложнее, чем увидеть морщерогого кизляка. До последнего вы будете глядеть ей в честные, полные слез глаза и верить, верить. Бездушные гондоны, никаких моральных приницпов. Склонны пиздеть по-черному, причем даже тогда, когда вроде бы и незачем, нагонять туману и вообще вводить людей в заблуждение, но на Рыб нельзя за это обижаться, ацкие муки совести у них – обычное дело, причем мучаются иногда до кучи и за то, чего не делали. Склонны идеализировать людей, а потом обижаться на них за то, что те оказались мудаками. Могут ни с того ни с сего начать мстить миру вокруг, абстрактно и по-уебански. Трогательны в своих иллюзиях, и даже когда оказываются сучарами и падлами, их все равно невольно прощаешь за глобальное неумение жить в нашем матерьяльном мире

Быстранах – максимально приближенный дедлайн выполнения задачи (как правило, на грани реально возможного).

Срочнанах - логическая мотивация приближения дедлайна. Употребляется с целью как минимум заставить подчиненного уложиться в быстранах.

Гдебля - деликатное напоминание об истечении времени, отведенного на решение того или иного вопроса. Употребляется обычно в конце быстранаха и непосредственно перед срочнанахом. В случае, если срочнанах изначален, гдебля рекомендуется немедленно после постановки задачи.

Вы Ибу – объяснение подчиненному последствий невыполнения задания после нескольких гдебель. Корректное, уважительное обращение. Этимология слова Ибу малоизучена (предп. мифич. животное), однако в совр. русск. яз. практически отсутствует сочетание этого слова с местоимением «Ты».

Нувсебля - достаточно универсальный термин. В обычном смысле – констатация факта невыполнения задания в срок. Кроме того, данный термин в зависимости от Вашего настроения может означать: депремирование, объявление выговора, подписание или неподписание важного контракта, появление инспектора ИМНС, срыв поставок, окончание рабочего дня, прекращение дискуссии во время планерки и объявление о банкротстве фирмы с немедленным увольнением сотрудников без выходного пособия.

Шозахер – указание сотруднику на избыточную сложность служебной записки или перегруженность ее цифрами.

Net бабланах – этимология слова ясно указывает на происхождение термина в среде топ-менеджмента сетевого маркетинга. Является наиболее целесообразным и уместным ответом на «Дайбабланах» практически во всех случаях. В исключительных случаях, учитывая особую ценность и незаменимость подчиненного или серьезность ситуации, а также по пятницам, допускается расширение фразы до «Netбабланахзавтранах». См. также «Дитынах».

Гдебаблобля!!! – Когда мы ожидаем ближайшее поступление на расчетный счет? Почему платежи от клиентов задерживаются?

Завтранах - универсальный ответ на любую просьбу подчиненного. Ежедневный завтранах укрепляет веру подчиненных в неизменность ваших принципов и стабильность фирмы.

Урродыбля – Здравствуйте, начинаем планерку. Перед употреблением будет уместно внимательно посмотреть на собравшихся.

Тибенипох? – указание подчиненному на неуместность его вопроса или на излишнее любопытство.

Ниссыблин – «Уважаемый главбух, этот платеж в $300.000 на офф-шор согласован с акционерами».

Нибздо – напутствие менеджеру перед сложной командировкой. Рекомендуется употреблять лицам рангом не выше начальника департамента.

Атынах тутсидиш – 1. Я занят и не смогу сейчас Вас принять. или 2. Оптимальный ответ начальнику отдела, пришедшему с жалобой на подчиненных или на перегруженность их работой.

Кроме того, в исключительных случаях допускается использование отдельных элементов лексики из словаря подчиненных. Однако, необходимо иметь ввиду, что смысловая нагрузка одних и тех же слов весьма отлична, а зачастую диаметрально противоположна той смысловой нагрузке, которую несет данный термин при употреблении подчиненными:

Нубля - почти полное удовлетворение результатом работы подчиненного (употребляется редко, лучше не употреблять вапще).

Дитынах – невозможность предоставить подчиненному отпуск или премию. (Примечание: целесообразно употреблять также в сочетании с Net бабланах).

Авотхуй – нежелание предоставить подчиненному отпуск или премию.

Йяибу! - в отличие от «яибу?» подчиненных употребляется только с восклицанием и означает полное недовольство как коллективом в целом, так и отдельным его членом.

6 марта Славик сидел на уроке русского языка и делал вид, что пишет упражнение. На самом деле мысли его сосредоточились совсем на другом. Впрочем, не совсем на другом, точнее другой, мысли Славика сосредоточились на учительнице. Если быть еще точнее – на том подарке, который каждый ученик должен преподнести этой самой учительнице уже на следующий день. Проблема состояла в том, что мысль сосредоточивалась только до слова «подарок», а пройдя сквозь него, стремительно рассредоточивалась. Что именно сделать учительнице в качестве подарка?

Этот дурацкий вопрос без ответа и мучил Славика. Можно было бы выучить стихотворение и рассказать Вере Петровне на утреннике. Это был бы самый оптимальный вариант, если бы не одно «но» – стихотворения, причем строго оговоренные, рассказывают в строго оговоренном порядке строго оговоренные ученики, в строго оговоренном количестве, а именно 4 мальчика и 2 девочки, назначенные самой Верой Петровной еще за две недели до праздника. Славик бы в любом случае не попал бы в эту шестерку, даже будь он девочкой, потому как, кроме всего прочего, для этого нужно было хорошо учиться. Из прочих вариантов заслуживали внимание лишь несколько идей, которые были хотя бы выполнимы.

Дарение цветов отвечали этому условию, но Славик, истинный математик, чувствовал, что оно, условие это, было хоть и необходимым, но явно не достаточным. Посему следовало добавить к этому что-то еще. Но что?! Можно было бы сделать красивую открытку, внутри которой нарисовать улыбающуюся Веру Петровну и подписать: «Любимой учительнице, Вере Петровне от ученика 5Б класса Козлова С. в международный женский день 8 марта».

Способностей к рисованию, как впрочем, и прочих способностей у Славика не было, однако Славик не сбрасывал эту идею со счетов, оставив ее на крайний случай. Можно попросить сделать маму торт, судя по размерам Веры Петровны – она не прочь отведать за чашечкой чая кусочек?

- Интересно, ей кто-нибудь когда-нибудь делал куннилингус?

Славик так был погружен в свои мысли, что даже растерялся. Он посмотрел на Юрика. Юрик был двоечником, и второй день сидел за одной партой со Славиком.

- Что? – переспросил Славик.

- Прикинь этой жирной ###### сделать куннилингус, – тихо, а потому особенно мерзко, захихикал Юрик Славик недоуменно помолчал, потом прошептал:

- И что?

- Ну ты бы смог сделать ей куннилингус?

Славик призадумался:

- А разве это так сложно?

- Ну сделай, если не сложно, – силясь не расхохотаться, кинул Юрик

- Ну и сделаю, – обиженно буркнул

Славик.

- Хахаха, спорим, что не сделаешь?

Это было уже слишком. Это был вызов.

- Вот увидишь – сделаю!

- Успокоились и замолчали! – завизжала Вера Петровна Славик опять уткнулся в тетрадь. Юрик подтолкнул его на мысль. Коль скоро куннилингус сделать сложно значит никто и не будет его делать.

Следовательно, если он таки сделает Вере Петровне куннилингус, он выгодно отличится от всех остальных в классе с их одинаковыми открытками, тортиками и прочими банальными мелочами. Славик смутно догадывался, что сложность сделать его именно Вере Петровне в конечном итоге сводится к тому, что она – учительница, здесь ошибиться нельзя, это очень ответственно и легко можно попасть впросак. Потому нужно
сделать не просто куннилингус, а самый лучший куннилингус, безупречный и правильный. Это было действительно сложно, учитывая, что до этого Славик вообще не делал никогда куннилингусов. Даже самых плохеньких. Он даже начал сомневаться правильно ли поступил, что поспорил с Юриком. Однако сомнения Славик тут же отбросил. Он во что бы то ни стало, сделает Вере Петровне куннилингус, чего бы ему это ни стоило!

Славик думал об этом все оставшиеся уроки. Никогда его еще не видели таким задумчивым. В общем-то, Славик был полон уверенности, что он сможет это сделать.

Проблема заключалась лишь в том, что бы выяснить, как именно делается куннилингус. Он решил спросить об этом Стёпу – самого умного в их классе.

- Стёпа, ты когда-нибудь пробовал делать куннилингус?

- Вообще-то не пробовал, – ответил неуверенно Стёпа Эта неуверенность в степином голосе насторожила Славика. Он упрекнул себя за такую неосторожность. Ведь теперь Стёпа тоже может ухватиться за эту мысль. Вполне понятно, что он не станет плодить конкурентов, рассказывая им все подробности того как делается куннилингус. Спрашивать нужно лиц незаинтересованных.

После уроков Славик поплелся домой. Зашел в свой двор. На лавочке сидели пьяные старшеклассники. Один из них громко ругался.

Славик узнал в нем Вову со второго подъезда. Вова иногда катал его на велосипеде. Теперь Вова орал:

- Ах, она ######, тварь такая. Да я ради нее все делал, все бабки на нее спускал! Кинула, убью, крысу! Вот что мне с ней делать, пацаны, что мне теперь ей ###### сделать?!!!!

Пацаны молчали. Вова тоже замолк и отпил с горла. Славик, остановившись рядом и слушая все это, неожиданно сам для себя сказал:

- Может быть, тебе сделать ей на 8 марта куннилингус?

Все уставились на пятиклассника. Воцарилось гнетущее молчание.

- Куннилингус?.. – криво глядя на Славика, промычал наконец Вова, – куннилингус?

Ей?! После всего этого?! Да.. я ей сделаю куннилингус, – и, набирая обороты, – я ей ###### сделаю куннилингус! Лобзиком, наждачкой и выжигателем! Такой куннилингус ей сделаю, что она на всю жизнь запомнит!

Славик поспешно зашел в подъезд.

Конечно, Вова был явно не в себе и дальше его лучше было не расспрашивать, но, по крайней мере, Славик узнал, чем ему нужно делать подарок Вере Петровне.

Дома никого не было. Наспех перекусив, Славик полез в кладовку. Достал из нее и лобзик, и выжигатель, а так же несколько деревяшек, фанеру, пару нулевых наждачек и линейку. Перетащил это все в свою комнату и разложил на столе. После чего взял оба инструмента для изготовления куннилингуса в руки и завис над столом. Что делать дальше он не знал. У него не было ни малейшего понятия как должен выглядеть этот злосчастный куннилингус. Впрочем, была еще одна надежда выяснить это. Славик достал с полки обе книжки – одну по выжиганию, другую по поделкам из дерева. Два часа он изучал каждую картинку. Были деревянные уточки, скворечники, всевозможные черные узоры на гладкой фанере, был один кораблик, в общем в книжках содержалось множество картинок, но ни одна из них не была подписана словом «Куннилингус». У Славика опустились руки. Он безвольно сел на кровать. И в это время с института пришла старшая сестра. Славик решительно пошел вслед за ней на кухню. Она-то за свою жизнь, уж точно, сделала хотя бы один куннилингус. Да наверняка больше. Зазря что ли ее любят все преподаватели и подруги.

- Настя, ты знаешь как сделать куннилингус?

Настя застыла с заварником в руках и удивленно посмотрела на братика:

- Славик, зачем тебе это?

- Скажи. Мне очень, очень надо, – жертвенным голосом взмолил Славик.

- Не думаю, что я могу тебе в этом помочь, – попыталась спрыгнуть с темы Настя.

Но Славик хоть был и младше ее на 8 лет, но малым вырос не по годам смышленым – ход сестрицыных мыслей стал понятен ему сразу же. Естественно, она все знала, это было видно по ее лицу. К тому же она заметно нервничала. Просто не хотела выдавать секрет изготовления куннилингуса. Старшие дети никогда не говорят младшим как они добились
тех или иных умений. Оно и понятно – им до всего приходилось доходить самим, путем долгих тренировок, многочисленных проб и ошибок. Они очень ревностно относятся к этому, чтобы так просто рассказать это младшим, которым вечно достается все уже готовеньким. Славик понимал это. А потому он заявил:

- Ну тогда я спрошу у кого-нибудь другого.. У Вовы например. А потом буду делать куннилингус всем подряд. Все будут приходить только ко мне и просить, чтобы именно я сделал им куннилингус!

Славик не просчитался. Попал в самую точку. Сестра заметно забеспокоилась. Она села на стул и, поставив локоть на стол, уперла лоб в ладонь: «Так?». Славик сел рядом и молча выжидал. Он рос отличным стратегом. Через несколько секунд Настя посмотрела на брата:

- Слав, для начала это..это не делается всем подряд, это ясно?

- По честному я хочу сделать это только одному человеку, – тут же заверил ее Славик.

- Одному?.. – Настя запнулась в нерешительности. Но было видно, что это ее успокоило. Одному – не всем, первенство своего она не потеряет. В том, что она его имела теперь у Славика не оставалось ни малейшего сомнения.

- Ну, – продолжила осторожно Настя, взвешивая каждое слово, – ты хотя бы знаешь..ээ.. как бы это сказать.. ну, например.. скажем.. чем он делается?

Славик видел всю ее насквозь и в душе ухмылялся этой ее осторожности. Он ответил столь же неопределенно:

- Я же тебе сказал – я не знаю как. А чем, – он кинул на сестру многозначительный взгляд, – чем я знаю.

- Так.. ну ладно.. уже легче.. Только обещай, что не будешь никому рассказывать?

Уж на это-то сестрица может рассчитывать в полной мере. Он уже понял, что такими знаниями не раскидываются.

- Обещаю.

Сестра сделала глубокий вдох, в следующее мгновение выдох и вошла в странное состояние настороженной непринужденности.

- Видишь ли, – начала она, – здесь нет единых правил. Самое главная ошибка всех начинающих, что они полагают, что..хм.. что чем сильнее натираешь .ээ..

- Палочку? – подсказал Славик

- Палочку? – переспросила Настя, – хм.. ну да.. да, палочку.. тем куннилингус получается лучше. Но это не так. Если хочешь сделать настоящий куннилингус оставь эту? прости господи? палочку на потом. На самый конец?

- Ага, – раскрыв рот, слушал Славик старшую сестру

- ? Сначала нужно аккуратно – не надо резких движений, все испортишь – пройтись вокруг? можно начинать осторожно ээ.. раскрывать ..ээ щелочку..

- Как это?

- Ну раскрыть щелочку, просверлить дырочку, начнешь делать поймешь? можно даже пальцем помочь, если не получается.

- Ага.. – понимающе кивнул Славик.

- Только делать это нужно очень аккуратно. А то некоторые это проделывают так как будто из бревна топором лодку выстругивают. С отдельными бревнами может так и стоит поступать, но вообще-то за такой куннилингус убивать надо.

Слава запомнил это важное замечание. Дело было явно рискованным.

- Ну а как он хоть выглядит-то вообще?

- Ну я же тебе рассказываю. Выглядеть он может по разному, потому?ээ.. побольше фантазии, – постепенно расходилась Настя, – это не должно быть просто набором каких-то фиксированных штампов, они здесь как раз и не приветствуются. Это сродни искусству. Не бойся экспериментировать. Доверься своему воображению. Тебе самому должно это нравится.

- Ну а что самое главное-то?

- Самое главное – делать это с любовью. Если будешь следовать этому правилу, мелкие огрехи никто не заметит. А крупных?лучше все же не делать.

- Понятно.

- Ну в общих чертах.. это все?

Слава поблагодарил сестру за дельные советы и отправился в свою комнату. В целом, в общих чертах, Славик уловил основную идею куннилингуса. Куннилингусом называли нечто вроде работы на свободную тему. Как и любая свободная тема свободна она с известными
ограничениями и наилучший результат, как не крути, все же приходит с опытом. Это было, конечно, не самое приятное открытие, но все же его успокаивали последние слова сестры о любви и мелких огрехах. Никто, даже Вера Петровна, не будет требовать от него куннилингуса высшего пилотажа, как никто не ждет даже в лучших школьных сочинениях настоящих литературных шедевров. Уже закрывая за собой дверь, он услышал тихий голос сестры, явно обращенный самой себе: «все нормально, все нормально, я и сама ведь первый раз в таком же возрасте? это лучше, чем если бы?»

Он закрыл за собой дверь. Подошел к столу, где были разложены инструменты и материал. Славик взял в правую руку наждачную бумагу, осмотрел стол, приподнял левой рукой небольшого размера палочку, повертел ее между пальцев и отложил подальше. Вместо нее он взял фанерный лист средних размеров, сел на пол и принялся натирать его наждачкой. Он старался особо не налегать. Аккуратно и терпеливо он зачистил сперва одну сторону, затем другую.

Постепенно он снял с поверхности фанеры все шероховатости, она стала гладкой как зеркало. Славик был доволен проделанной работой. На другом листе фанеры он сделал два распила лобзиком, затем опять взял наждачку и зачистил их изнутри.

Дальше он на два раза свернул наждачку и скрутил ее в трубочку. Внутрь, для упругости, он поместил небольшой металлический стержень, замотал верхний конец наждачки изолентой и полученным инструментом принялся вытирать отверстие посреди фанеры. Он был похож на первобытного человека добывающего огонь. Дело двигалось крайне медленно. Он то и дело, как советовала сестра, убирал наждак и пытался простучать углубление пальцем. Впрочем, особого эффекта это не давало, и он вновь брался за стержень, обернутый наждаком и продолжал терпеливо вкручивать его в центр фанерного листа. Занятие это было крайне утомительное. Теперь он понимал, что делать куннилингус – действительно сложно. Вдвойне сложнее то, что он делал его Вере Петровне, этой толстой дуре. Столько трудов, и кому?! Юрик знал, что говорил. Теперь и Славик осознал это в полной мере. Но отступать было уже поздно.

До поздней ночи он возился со своим куннилингусом. За это время он смастерил что-то наподобие ни то парусника с мачтой посередине, ни то макета тетради, с торчащей в нем ручкой, понять было сложно, описать словами тем более.

Но одно можно сказать точно – получилось нечто действительно красивое.

Последнее, что сделал Славик была надпись упорно и настойчиво выведенная выжигателем на боковой стороне композиции: «Куннилингус». Чуть ниже: «С праздником 8 марта». Выводить «Вера Петровна» не было уже никаких сил, точнее силы еще оставались, но лишь на то, что бы закрепить авторство. Третьей строчкой маленькими буковками он
скурпулезно вывел: «Козлов С.»

На следующее утро, 7 марта, Славик очень аккуратно завернул в бумажный пакет куннилингус и положил его в рюкзак. С бьющимся от волнения сердцем он, вместе с родителями, отправился в школу на утренник, посвященный международному женскому дню.

В классе собралась куча народу. Взрослые и дети едва расселись по местам. Кто-то сидел на подоконнике, кто-то стоял вдоль стенки. Несколько ребятишек сидели на корточках. На своем королевском месте, за столом, слева от доски водрузилась сама Вера Петровна. Все утихли и началось торжество.

Первыми по программе выступили шестеро счастливчиков со стихотворениями. Каждому из них долго и натянуто хлопали. Даже Маше, которая запнулась на третьей строчке первого четверостишия. Затем последовала сценка, над которой все, кроме Веры Петровны, громко смеялись, следом за первой последовала сценка вторая над которой смеялась только Вера Петровна. Пришла пора всевозможным конкурсам, и, наконец, в завершении, ученики дружным строем потянулись со своими подарками к учительнице. Каждый подходивший говорил заранее заготовленную фразу: «Вера Петровна, вы самая лучшая, добрая и
справедливая учительница, я хочу подарить вам открытку, которую сделал сам».

Открытка показывалась всему классу. «Вера Петровна, вы не просто учительница, вы настоящая женщина и мы с мамой по-женски поздравляем вас вот этим тортом». Торт так же демонстрировался публике. Очень скоро на столе Веры Петровны образовалась целая стопка открыток и несколько коробок с тортами.

Славик шел самым последним, держа в руке сверток. Он остановился перед Верой Петровной. Вера Петровна смотрела на него испытывающе – любящим взглядом, от которого у Славика едва не подкосились ноги. Он молчал. Все ждали. «Слава, – услышал он где-то вдалеке голос мамы, – ну что же ты давай». Взгляд Веры Петровны становился уже напряженно-испытывающе – любящим. Славик поспешно развернул сверток и протянул его Вере Петровне.

- Ну что же ты, Козлов, покажи всем, что ты сделал, – противно улыбнулась Вера Петровна.

Славик вытянул руки с подарком над головой.

- Очень хорошо, – не спеша проговорила Вера Петровна, – хм.. и что же это за такая, с позволения сказать, поделка означает, можно полюбопытствовать?

- Это куннилингус, – дрожащим от волнения голосом сказал Славик, и поспешно добавил, – этот куннилингус я сделал вам, Вера Петровна. Поздравляю с 8 марта.

Выражение лица Веры Петровны не изменилось. Есть такая детская игра. Называется «Море волнуется»: «море волнуется раз, море волнуется два, море волнуется три, морская фигура замри». Эффект был приблизительно такой же. Все замерли в тех позах, в которых находились за мгновение до этого. Первым своим хохотом нарушил всеобщий паралич Юрик. Он вызвал цепную реакцию. В следующую секунду класс взорвался всеобщим термоядерным гоготом. Вера Петровна, все с тем же выражением лица сквозь зубы прошипела: «вон».

Славик, сжимая куннилингус в руках, пулей вылетел из класса, скатился вниз по лестнице и выбежал на улицу, обогнул школу и сел на заднем дворе прислонившись к стенке. Весь красный от стыда он плакал так сильно, что не хватало сил даже на то, что бы реветь со звуком. Со стороны можно было подумать, что у мальчика случился приступ эпилепсии.

Вся случившаяся несколько минут назад трагедия стояла перед его глазами картинкой со всеми безжалостно прорисованными деталями. Славик ожидал всякого, но только не такого. Его душила обида. Он силился понять как же так получилось. Ведь он столько сил отдал, делая этот куннилингус, он представлял как все восхитятся им, как Вера Петровна пустит слезу умиления и он станет самым любимым учеником в классе? Так Славик
просидел какое-то время. Как вдруг он почувствовал что до него кто-то дотронулся. Он поднял голову. Сквозь слезы бедный мальчик не сразу узнал кто это был. «Не плачь», – услышал он знакомый голос. Славик протер глаза. Перед ним стояла одноклассница Верочка. «Не плачь», – повторила она и подняла валяющийся в тающем снегу рядом со Славиком подарок учительнице.

- «Куннилингус», – прочла она, – а ты знаешь, Козлов? Слава, мне он нравится. Правда.

Славик посмотрел на нее, но ничего не ответил.

- Очень красиво. Ты сам его сделал?

- Сам, – буркнул Славик

- Не обращай внимание на этих дураков, – сказала Верочка.

- Тебе легко говорить, ты не знаешь как это? – начал было Славик.

- Знаю, – перебила его Верочка.

- Ты тоже делала кому-то куннилингус?! – выпучил глаза Славик.

- Нет, не куннилингус. Я сделала минет нашему физруку на 23 февраля, – пояснила Верочка.

- Правда? – уже почти без всхлипов переспросил Славик. Сам он этого не знал, потому как болел тогда гриппом и две недели в школу не ходил.

- А хочешь на него посмотреть?!

- Ну можно, – осторожно согласился Славик.

Верочка нырнула в свой рюкзак и достала из него маленькую сумочку, из которой, в свою очередь, извлекла свой минет. Минет представлял собой кусок обработанной материи белого цвета – нечто среднее между косынкой и платком. По всей его поверхности красовались вперемешку вышитые красными нитками сердечки и звездочки. По бокам, образуя ни то купол, ни то просто треугольник скрещивались две шпаги. Внизу крупными
буквами, составленными из цветочков было по девчоночьи через чур, как показалось Славику, сентиментально вышито слово «Минет», а внизу розовой ниткой мелко выстрочено намашинке «Коновалова В.».

Славик держа Верин минет в руках, сказал:

- Да, очень красиво. И что же произошло? – ответ на этот вопрос действительно интересовал его.

- Да.. При всем классе вывел за ухо из спортзала и велел прийти с родителями. Такая вот история.

Славик еще раз посмотрел на платок. Он ему и впрямь понравился. Вера эта заметила.

- Хочешь я подарю тебе его?

- Но ты ведь не мне его делала.

- А ты представь, что тебе. Я очень хотела бы сделать тебе минет. Ты хороший.

- Спасибо, – проговорил Славик. – знаешь что. Если ты сделала этот минет мне, то тогда этот куннилингус я сделал тебе.

- Правда?! – заблестели глаза у Верочки.

- Да. Теперь он твой.

Верочка кинулась к нему на шею и поцеловала в щеку.

- Фу, – отпрял от нее Славик, – вот еще.. если я тебе сделал куннилингус, а ты мне минет – это еще не значит, что я хочу с тобой целоваться. Это уже слишком.

- Хорошо, – засмеялась Верочка, – тогда давай просто дружить!

- Ну давай, – согласился Славик.

С тех пор они дружили. Ходили вместе в столовую, иногда даже держались за руки. Славик сделал своей подруге еще несколько куннилингусов. Она же старательно и с любовью творила ему минет. Иногда они делали это вместе, либо у Верочки дома, либо у Славика. Со временем у них получалось все лучше и лучше.

Они даже стали делать «два в одном». Славик выпиливал лобзиком куннилингус, а Верочка старательно обшивала его минетом. Это были настоящие шедевры.

1. Чтобы спереди погладить, нужно сзади полизать.

(Почтовая марка)

2. Кругом волоса, посредине колбаса.

(Кукуруза)

3. Сверху черно внутри красно, как засунешь так прекрасно.

(Галоши)

4. Волос на волос, тело на тело и начинается темное дело.

(Веки)

5. То холодный – то горячий, то висячий – то стоячий.

(Душ)

6. Туда – сюда – обратно, тебе и мне приятно.

(Качели)

7. Что ты смотришь на меня? Раздевайся я твоя!

(Кровать)

8. Волосатая головка за щеку заходит ловко.

(Зубная щетка)

9. Мы – ребята удалые лазим в щели половые!

(Веник)

10. Лежит на спине – никому не нужна. Прислони к стене – пригодится она.

(Лестница)

11. В темной комнате, на белой простыне 2 часа удовольствия.

(Кино)

12. Ты помни его немножко, станет твердым как картошка.

(Снежок)

13. Возьму его в руки, Сожму его крепко – Он станет упругим и твердым, как репка.

(Снежок)

14. Красная головка в дырку лезет ловко

(Дятел)

15. Если б не бабушкины лохматушки – мерзли бы дедушкины колотушки.

(Варежки)

16. Не хрен, не морковка – красная головка.

(Пионер в пилотке)

Если вы были ребенком в 60-е, 70-е или 80-е, оглядываясь назад, трудно поверить, что нам удалось дожить до сегодняшнего дня. В детстве мы ездили на машинах без ремней и подушек безопасности. Поездка на телеге, запряженной лошадью, в теплый летний день была несказанным удовольствием. Наши кроватки были раскрашены яркими красками с высоким содержанием свинца. Не было секретных крышек на пузырьках с лекарствами, двери часто не запирались, а шкафы не запирались никогда. Мы пили воду из колонки на углу, а не из пластиковых бутылок. Никому не могло придти в голову кататься на велике в шлеме. Ужас.
Часами мы мастерили тележки и самокаты из досок и подшипников со свалки, а когда впервые неслись с горы, вспоминали, что забыли приделать тормоза. После того, как мы въезжали в колючие кусты несколько раз, мы разбирались с этой проблемой. Мы уходили из дома утром и играли весь день, возвращаясь тогда, когда зажигались уличные фонари, там, где они были. Целый день никто не мог узнать, где мы. Мобильных телефонов не было! Трудно представить. Мы резали руки и ноги, ломали кости и выбивали зубы, и никто ни на кого не подавал в суд. Бывало всякое. Виноваты были только мы и никто другой. Помните? Мы дрались до крови и ходили в синяках, привыкая не обращать на это внимания.
Мы ели пирожные, мороженое, пили лимонад, но никто от этого не толстел, потому что мы все время носились и играли. Из одной бутылки пили несколько человек, и никто от этого не умер. У нас не было игровых приставок, компьютеров, 165 каналов спутникового телевидения, компакт дисков, сотовых телефонов, интернета, мы неслись смотреть мультфильм всей толпой в ближайший дом, ведь видиков тоже не было!
Зато у нас были друзья. Мы выходили из дома и находили их. Мы катались на великах, пускали спички по весенним ручьям, сидели на лавочке, на заборе или в школьном дворе и болтали, о чем хотели. Когда нам был кто-то нужен, мы стучались в дверь, звонили в звонок или просто заходили и виделись с ними. Помните? Без спросу! Сами! Одни в этом жестоком и опасном мире! Без охраны! Как мы вообще выжили?
Мы придумывали игры с палками и консервными банками, мы воровали яблоки в садах и ели вишни с косточками, и косточки не прорастали у нас в животе. Каждый хоть раз записался на футбол, хоккей или волейбол, но не все попали в команду. Те, кто не попали, научились справляться с разочарованием. Некоторые ученики не были так сообразительны, как остальные, поэтому они оставались на второй год. Контрольные и экзамены не подразделялись на 10 уровней, и оценки включали 5 баллов теоретически, и 3 балла на самом деле. На переменах мы обливали друг друга водой из старых многоразовых шприцов! Наши поступки были нашими собственными. Мы были готовы к последствиям. Прятаться было не за кого. Понятия о том, что можно откупиться от ментов или откосить от армии, практически не существовало. Родители тех лет обычно принимали сторону закона, можете себе представить!? Это поколение породило огромное количество людей, которые могут рисковать, решать проблемы и создавать нечто, чего до этого не было, просто не существовало. У нас была свобода выбора, право на риск и неудачу, ответственность, и мы как-то просто научились пользоваться всем этим. Если вы один из этого поколения, я вас поздравляю. Нам повезло, что наше детство и юность закончились до того, как правительство купило у молодежи свободу взамен за ролики, мобилы, фабрику звезд и классные сухарики… С их общего согласия… Для их же собственного блага…
На самом деле в мире не семь чудес света, а гораздо больше. Просто мы с вами к ним привыкли и порой даже не замечаем. Ну, разве не чудо первое советское средство после бритья? Помните? Кусочки газеты?
А такое чудо, как тюнинг автомобиля Москвич-412? Помните? 5-копеечные монеты по периметру лобового стекла, меховой руль, эпоксидная ручка коробки передач с розочкой и, естественно, милицейская фуражка на заднем стекле.
А резинка от трусов – это же тоже чудо! Ведь она прекрасно держит как трусы, так и колготки и варежки!
Пирожок с повидлом – ну разве не чудо? Никогда не угадаешь, с какой стороны повидло вылезет!
Еще одно необъяснимое чудо – поднимите, пожалуйста, руки те, у кого был нормальный учитель труда… а не инопланетянин?
А такое чудо, авоська с мясом за форточкой? Помните: полез доставать – пельмени упали!
А вот этот вот чудесный мамин развод: «Я тебе сейчас покупаю, но это тебе на день рождения»?!
Или вот эта волшебная бабушкина фраза на прощание: «Только банки верните!»
А холодильник ЗИЛ помните, вот с такой вот ручкой? Это же однорукий бандит! Дергаешь ручку – сыпятся банки.
А, кстати, что до сих пор лежит в холодильниках на дверце сбоку? Нет, не яйца. И не кетчуп. На дверце сбоку лежат… лекарства!
Бесплатная медицина – это тоже чудо. Врач один, а очереди две – одна по талонам, а вторая по записи. А еще и третья была – «Я только спрошу!»
Да, сколько еще их было, этих чудес света…
Маленькое окошко из кухни в ванную – что там смотреть, объясните?
Обувная ложка-лошадка…
Зубной порошок – чистит как зубы, так и серебро…
Писающий мальчик на двери туалета…
Телевизор «Рубин» – берешь пассатижи и тын-тын-тын!
Плавки с якорьком… помните?!
Молоко в треугольных пакетах!
А вы говорите: «Семь чудес света!»
Мы раньше много чего делали такого, что сейчас и в голову не взбредет делать. Более того, если ты сегодня хоть раз сделаешь то, что тогда делал постоянно – тебя не поймут, а могут и за сумасшедшего принять.
Ну вот, например, помните, автоматы с газированной водой. Там еще был стакан граненый – один на всех. Сегодня никому и в голову не придет пить из общего стакана! (Сегодня его украдут через пять секунд после установки автомата, ровно за три секунды до того, как утащат и сам автомат…) А раньше ведь все пили из этих стаканов… Обычное дело! И ведь никто не боялся подхватить какую-нибудь заразу…
Кстати, эти стаканы использовали для своих дел местные пьяницы. И, представьте себе, вы только представьте это – они ВОЗВРАЩАЛИ стакан на место! Не верите? А тогда – обычное дело!
А люди, вешающие простыню на стену, выключающие свет и бормочущие что-то себе под нос в темноте? Секта? Нет, обычное дело! Раньше в каждом доме проходила церемония, которая называлась – задержите дыхание – диафильм! Помните это чудо?! У кого сейчас работает проектор диафильмов?
Дым валит, едкий запах по всей квартире. Дощечка такая с письменами. Что вам представляется? Индийский великий жрец Арамонетригал? На самом деле это вы-жи-га-ние. Обычное дело! Миллионы советских детей выжигали открытки мамам на 8 марта – Мамочка, поздравляю с международным женским днем. Желаю тебе мирного неба над головой, а твоему сыну – велосипед…
А еще все сидели в ванной, причем на опущенном стульчаке, причем в темноте – и светил там только красный фонарь… Догадались? Обычное дело – печатали фотографии. Вся наша жизнь на этих черно-белых фотографиях, отпечатанных собственными руками, а не бездушным дядькой из Кодак… Ну, вы же помните, что такое фиксаж?
Девчонки, а вы помните резиночки? Удивительно, но ни один мальчишка на свете не знает правила этой игры!
А сбор макулатуру в школе? До сих пор мучает вопрос – зачем? А я ведь тогда весь папин архив Playboy туда отнес. И мне ничего за это не было! Только мама удивлялась, чего это отец стал так придирчиво проверять мои домашние задания?!
Да, это мы были такими, а вот такими мы стали:
1.По ошибке, ты печатаешь свой пароль системного доступа на микроволновке.
2. У тебя список из 15 номеров, чтобы связаться со своей семьей, которая состоит из 3 человек.
3. Ты отправляешь e-mail своему коллеге, что сидит в соседней комнате.
4. Ты потерял контакт со своими друзьями или семьей, потому что у них нет адреса электронной почты.
5. После рабочего дня ты возвращаешься домой и отвечаешь по телефону так, словно ты еще на работе.
7. Ты впадаешь в состояние паники, если вышел из дома без мобильного телефона, и ты возвращаешься за ним.
8. Ты просыпаешься утром и первая вещь, которую ты делаешь – подсоединяешься к Интернету, даже до того, как выпьешь кофе.
9. Ты склоняешь голову на бок, чтобы улыбнуться : – )
10. Сейчас ты читаешь этот текст, ты с ним согласен и улыбаешься.
11. Еще хуже, ты уже знаешь, кому ты перешлешь это сообщение.
12. Ты слишком увлечен, чтобы заметить, что номер 6 в этом списке отсутствует.
13. Тебе понадобилась лишь секунда, чтобы пробежать еще раз по Сообщению и убедиться, что номера 6 действительно нет.

ЗАКЛЯТИЕ ДУХОВ ТЕЛА
экспериментальный текст

Я вижу огни,
вижу пламя костров,
Это значит, что здесь
Скрывается зверь.
Я гнался за ним
Столько лет, столько зим.
Я нашел его здесь,
В этой степи.

В.Бутусов

* * *

— Снимите с него наручники. Хотите курить? Берите «Парламент». Да хоть всю пачку, не стесняйтесь, для хорошего человека не жалко. Итак, Степцов, полтора года назад вы зверски изнасиловали, а затем задушили двух женщин, одна из которых была беременна, вам это известно?

— Я не знал, что она беременна… — раздалось еле слышно.

— Я не об этом. Вы помните, что вы совершили. С какой целью?

— Я был пьян, — голос стал совсем бесцветным.

— Вы согласны с тем, что такой поступок заслуживает смертной казни?

— Да, — тихий вздох.

— Сколько времени после суда вы находитесь в одиночной камере для смертников?

— Не знаю… Несколько лет… — еле слышный выдох.

— Какое сейчас время года?

— Не знаю…

— Сейчас август, вы находитесь в камере смертников пять месяцев. Экспертиза признала вас полностью вменяемым, ваше дело пересмотру не подлежит. Как вы думаете, когда приговор будет приведен в исполнение?

— Сейчас…

— Не торопите события. Скажем так — в любой момент. Но у вас есть маленький шанс выйти на свободу.

На пленке послышался шум, какое-то движение и снова судорожный вздох. Затем тот же самый властный голос продолжил:

— Мы вам предлагаем участие в эксперименте, который имеет большое значение для науки. Как вы знаете, времена тайных экспериментов бывшего СССР прошли… — в голосе человека послышалась еле заметная усмешка, — теперь мы спрашиваем вашего личного согласия, и вы подпишете соответствующие бумаги. Эксперимент опасен, но если вы останетесь живы — вы выйдете на свободу через месяц после эксперимента. У вас будет другой паспорт, другое имя и другое прошлое. Вы будете жить в другом городе и никогда не увидите никого из тех, кого вы знали раньше. Естественно, если вы обмолвитесь хоть кому-нибудь…

— Д-да, я все… все понимаю.

— С вами тут же произойдет несчастный случай, у нас шутить не принято, — в голосе человека опять послышалась еле заметная усмешка. — Мы вам предлагаем честную сделку, выгодную и для нас, и для вас. Вопросы есть?

— Ка… Какой у меня шанс остаться в живых?

— Крайне небольшой, как вы наверно и сами догадываетесь. Впрочем, именно это мы и проверяем. Должен сказать, что все сорок три предыдущих испытуемых погибли.

— Это… новый яд или оружие?

— Э… То, что я сейчас скажу, вас удивит.

Я протянул руку и щелчком остановил кассету. Наступила тишина, только где-то вдалеке на грани сознания еле слышно, но глубоко и протяжно дышали ленты воды в кухонной батарее. Нет, это не то, совсем не то, совсем не то, что я ожидал.

Я вновь заглянул в красный желудок егорова дипломата. На бархатных ворсинках лежала, перевариваясь, сброшюрованная папка машинописных страниц, пьяно-мутный полиэтиленовый пакет с дольками неочищенного чеснока, точный брат-близнец того пакета, который я видел в больнице, и запечатанный конверт из посеребренной бумаги, наподобие той, в которую упаковывают чай. Я решительно протянул руку в резиновой перчатке и взял конверт. Он поскреб пузом по ворсинкам, словно боясь вылезать из уютного нутра дипломата на яркий свет, но все же в конце концов оказался в моей ладони, слегка трепыхаясь. Я осторожно оторвал кромку, и из конверта выпала маленькая картонка. На ней крупным шрифтом был напечатан текст. Я пробежал его глазами:

Я недоуменно перечитал текст еще раз и подумал, что у него есть по крайней мере одно неоспоримое свойство — он не вызывал абсолютно никаких ассоциаций, зато производил полное впечатление механической вычурности и грубой нарочитой искусственности. Мне даже на миг показалось, что во рту появился металлический привкус. Как только я подумал об этом, под языком нацедилась лужица слюны. Я сглотнул. И еще мне показалось, что в удушливом воздухе повеяло каким-то ароматом далекого забытого детства, даже скорее не самим детством, а его неизбежными атрибутами — садами, яслями, детскими больницами — окриками воспитательниц, скамейками, хлоркой, подгорелой кашей и игрушками из грубого жирного пластика. Несомненно очень странные вещи лежали в дипломате Егора. Я тряхнул головой, запихнул картонку обратно в конверт и отложил подальше вперед на липкий пластик кухонного столика.

* * *

Егор перевелся к нам из другой школы, когда наш 8-Б получил название «гуманитарного». Мы сразу с ним нашли общий язык. Родом из старой профессорской семьи, Егор был очень начитан и была в нем какая-то взрослая степенность, не свойственная пятнадцатилеткам. Несмотря на это, он, как и я, слушал тяжелый рок и ходил в цветастой майке с острыми черепами. После школы мы вместе подали документы на факультет журналистики. Как ни странно, Егор не прошел по баллам. Вероятно, тут действовали какие-то суммы мелких случайностей, потому что предметы Егор знал лучше меня. Для Егора это стало ударом — мощным, но незаметным для окружающих. Он даже хотел уйти в монастырь или поступать в духовную семинарию. По счастью, эту идею он быстро оставил, зато увлекся какими-то сектами, стал общаться с сатанистами и, по-моему, начал пить. Точно сказать не могу, потому что нагрузка у нас на первом курсе была сильная, и я не видел Егора несколько месяцев. Объявился Егор в конце следующего лета — безукоризненно постриженный и веселый, он рассказал, что поступил в исторический. С тех пор мы с ним стали общаться чаще.

Егор погрузился в изучение африканских культур, учил суахили, не переводя дыхания бегал по библиотекам и рассказывал о каких-то магических ритуалах старинных племен и прочей ерунде. Одно время он вообще не мог говорить ни о чем другом, кроме наговоров, заклятий, молитв и мантр. Не очень понимаю, как это согласовалось с его учебой в институте, но, по-моему, ему удалось в конце концов найти руководителя и специализироваться то ли на истории Африки, то ли на филологии африканских наречий. Попутно Егор увлекся компьютером, и тут мы, конечно, нашли общий язык.

Шло время, я окончил журфак, поработал корреспондентом в разных не очень крупных газетах, пробовал писать серьезную прозу, но без успеха, в конце концов устроился в обычную школу учителем литературы, а подрабатывал переводами, благо французский я знал хорошо.

Егор сразу после окончания института был распределен в какое-то закрытое военное учреждение, его рекомендовал туда руководитель. Сначала я даже решил, что он пошел в разведку, ведь специалистов суахили очень немного, а должна же быть в стране и африканская разведка? Но через некоторое время Егор рассказал кое-что о своей работе. По его словам, спецотдел занимался шаманством — разнообразными заклятиями, проклятиями и прочей чепухой. Несколько раз Егор летал в длительные командировки — то ли в Уганду, то ли в Никарагуа, то ли в ЮАР. Не очень себе представляю, как происходил обмен опытом между майором российского военного института (а Егор по своей линии дослужился до майора) и местным шаманом ободранного племени. Однако квартира Егора неустанно наполнялась какими-то погремушками, стручками гигантских акаций, бубнами, масками, перьями, и в конце концов превратилась в подобие краеведческого музея, к досаде Инги, жены Егора, которая со смехом жаловалась, что муж не разрешает ей вытирать пыль со своих штуковин.

Я часто бывал у них дома и Егор выкладывал мне свои мистические теории. Очень странное это было зрелище — высокий, стройный майор в штатском, восседая в шлепанцах на кожаном кресле и поглаживая рукой лежащий на столе закопченный череп (этот ископаемый сувенир Егор раздобыл еще во времена юности, когда увлекался сатанизмом), рассказывает о том, как далекие шаманы лепят из воска фигурку врага и протыкают ей иглой руку, после чего у врага отсыхает рука… По-моему, он в это сам верил. Я совсем уже было решил, что у себя в институте они только и занимаются обсуждением этих баек, но потом узнал от Егора, что от изучения шаманских обрядов и снадобий они получают практическую пользу — например, разрабатывая «наркотики правды». Сам Егор к тому времени прошел какие-то спецкурсы и превосходно разбирался в химии, особенно в лекарствах. По-моему, его новой специальностью были как раз наркотики, он мог часами рассказывать про яд кураре, скополамин, тетродотоксин, про жаб, змей, рыб, жуков и прочую нечисть.

Я вздохнул и вынырнул из вороха пыльных воспоминаний и взгляд, сфокусировавшись, заскользил по кухне — по давно не мытым обоям, зеленоватым подтекам на потолке, по плите, покрытой багровой коркой копоти, табуретке с распахнутым на ней алым горлом дипломата, столу, чашке безнадежно остывшего чая, маленькому кассетнику и серебристому конверту. Почему-то из головы не шел этот страшно глупый листок с текстом, он как бы незримо присутствовал во всех моих мыслях на каком-то дальнем плане — серой тихой тенью. Я уже почти не помнил, какая именно сумбурная чушь там была, но в голове как тонкая бесцветная заноза засел сам его тяжелый бесформенный образ. Неожиданно мне пришла в голову сумасшедшая мысль, и я вздрогнул — ведь кто знает Егора, вдруг листок пропитан одним из их ядов, который впитывается в кожу рук или распыляется в воздухе? Я рефлекторно сделал судорожный выдох и дернулся, но тут же с облегчением отбросил эту мысль — вряд ли Егор стал бы хранить свои яды в обычном бумажном, хоть и посеребренном конверте. Хотя кто его знает, ведь он сам умирает. Или уже умер? Половина второго ночи. Я нервно зевнул, подобрался, и снова погрузился в воспоминания.

* * *

Хорошо, что я догадался взять с собой белый халат. Но все равно в корпус меня пустили не сразу, долго разбирались, смотрели паспорт, звонили куда-то. Наконец за мной пришла медсестричка, она молча провела меня по гулким коридорам и тихо ввела в палату. Наверно, она же мне и звонила утром по его просьбе.

В палате было прохладно и душно. Я не сразу узнал Егора — укрытый простынями, он лежал, закрыв глаза и тяжело дышал. Похоже, он спал. На лице его была кислородная маска, рядом блестел штатив капельницы и громоздились еще какие-то аппараты, своими проводами и трубочками опутывавшие кровать. Потом, уже на обратном пути, медсестричка мне сказала, что это был аппарат искусственного кровообращения и искусственная почка — их подключают к Егору три раза в сутки и во время приступов. Но она так и не назвала диагноз.

Я стоял и смотрел на него, и Егор открыл глаза, вынул из под простыни призрачную руку и убрал с лица маску. Лицо его, когда-то холеное и упитанное, сейчас было худым до неузнаваемости.

— Хорошо, что ты пришел, — прошептал он и еле заметно взмахнул рукой.

Тут же я почувствовал за спиной тихое движение воздуха — медсестричка вышла из палаты.

— Егор, что с тобой случилось? — тупо спросил я почему-то тоже шепотом.

— Все. Со мной кончено.

Я вдохнул и собрался было уже возразить что-то, но он опередил меня — поморщившись, отмахнулся еле заметным движением руки и заговорил снова.

— Потом, потом, у меня очень мало времени. Слушай, у меня к тебе последняя просьба, мне больше не к кому обратиться. Обещай, что выполнишь ее!

— Обещаю, — ответил я.

— Запиши! — прошептал Егор.

Я послушно полез во внутренний карман пиджака и достал авторучку и блокнотик.

— Пиши мой адрес…

— Егор, я помню твой адрес! — удивился я.

— Не важно, все равно пиши. — Егор судорожно вздохнул, — Возьми ключи.

Проследив за взглядом Егора, я действительно увидел на тумбочке колечко с ключами, рядом с бутылкой минеральной воды и апельсином. Спохватившись, я вдруг понял, что пакет с яблоками, которые я принес, все еще висит у меня на руке. Аккуратно приблизившись, я положил его на тумбочку.

— Потом. Сейчас пиши! — скривившись, шепотом приказал Егор.

Я послушно положил в карман ключи и записал адрес. Просьба Егора заключалась в следующем — я должен был сегодня же приехать к нему домой, открыть в гостиной шкаф с зеркалом, разгрести наволочки и простыни и вынуть фанерку, делающую дно шкафа двойным. Из открывшейся ниши я должен достать дипломат, вывезти его за город, развести костер и сжечь не открывая.

— Там что, деньги? — почему-то спросил я.

Егор снова поморщился, еще раз судорожно вздохнул и вдруг вынул из под простыни полиэтиленовый пакет. Он наклонил голову, рывком поднес его ко рту и начал дышать в него. Пакет с тихим шелестом раздувался и сдувался, обтягивая лицо Егора. Я мог бы поклясться, что в пакете лежали неочищенные сизые дольки чеснока. Так продолжалось с минуту, наконец дыхание Егора немного выровнялось, и он снял пакет с лица, откинулся на подушку и закрыл глаза.

— Все деньги, Витя, я завещал тебе, — медленно произнес он, не открывая глаз. — И квартиру, и машину. Но ты должен сжечь дипломат не открывая. Ты мне обещаешь, что ты его не откроешь?

— Обещаю — сказал я. — А почему?

— Это долго рассказывать. Там смерть. Медленная и мучительная. Или быстрая. Как повезет. Ты мне веришь?

— Верю, — быстро сказал я.

Егор зашептал снова:

— Дипломат с кодовым замком, он заперт, код я не скажу, он тебе не понадобится. Он должен гореть! Он из пластмассы… Облей его бензином… У меня в гараже канистра. Ключ от гаража на рогах в прихожей… Но если он не загорится — разбей его и сожги все, что там внутри. Не смотри внутрь и не подходи близко. Возьми с собой топор в лес, чтобы разбить, если не сгорит… У меня в коридорном шкафу с инструментами топор… Пепел закопай. Возьми лопату. У меня нет лопаты. Возьми что-нибудь! Закопай топором, — Егор перевел дыхание, — Запиши — канистра в гараже, топор в шкафу. Пепел закопать. Запиши!

Я послушно заскрипел авторучкой.

— Сделай это сегодня же! Обещаешь?

Я посмотрел на часы.

— Егор, уже четыре. Я не успею съездить в лес, можно, я это сделаю завтра?

Егор молчал с закрытыми глазами, и я уже испугался, что он потерял сознание, но он заговорил:

— Хорошо, завтра утром рано. Но у тебя уроки… Витя, отпросись с уроков, съезди в лес! Это быстро, возьми мой «Форд».

— Ты же знаешь, что я не умею водить машину.

— Ах да. Почему? Ну съезди на электричке, куда-нибудь на «полтинник», помнишь, как мы ходили в поход классом?

— Помню…

— Я, может быть, протяну до полудня, я должен знать, что он уничтожен! Я сам не успел… Я ничего не успел… На обратном пути заскочи ко мне хоть на секунду, я должен напоследок быть уверен, что больше никто не раскусит эту ампулу с ядом! Но возьми его сегодня, запиши!

Я снова открыл блокнот и почему-то записал: «я должен знать, что больше никто не раскусит эту ампулу с ядом». Егор снова схватил свой пакет и судорожно дышал в него. Простыня на груди ходила ходуном, и в такт ей раздувался пакет. Казалось, будто какой-то темный и гулкий дух перекачивается из Егора в пакет и обратно. Наконец Егор оторвался от пакета.

— А съезди за ним сейчас, пусть он хотя бы лежит у тебя. Может мать Инги из Владивостока приехать. Хотя у нее нет ключей… Но все равно!

У меня стали появляться смутные подозрения.

— Егор, а он не опасен? Он не взорвется? Там нет инфекции или твоих ядов? Ты что-то сказал про ампулу с ядом?

Очевидно, Егор вдруг подумал, что я побоюсь подойти к дипломату, и он быстро заговорил:

— Это в переносном смысле. Он совершенно не опасен, если в нем не копаться! Заметки, рукописи, аудиокассеты… Они не причинят тебе вреда, они внутри…

Я послушно записал: «рукописи и кассеты не причинят вреда».

— А он при горении ничего не… В смысле в окружающую среду…

— Исключено.

Шли секунды, Егор лежал неподвижно. Наконец я решился:

— Егор, а Инга умерла от… — я замялся.

— От того же. — перебил меня Егор. — Но это не заразно, это мозг. Просто по его команде отключаются все органы — обычно начинается с легких и ими же, как правило, заканчивается. Инга умерла быстро, за два дня. У меня по-другому, сначала сердце и почки, ну и легкие тоже. Медленно, вот уже полгода… В четверг будет полгода, если дотяну. У меня был иммунитет… Я думал, что у меня иммунитет, я думал, что нашел противоядие… И Инга… Но оказывается, только оттянул, на время… И весь наш отдел думал… Их уже нет, я последний… Я уничтожил, только дипломат хранил до последнего, идиот, жалко было уничтожить… Никто не узнает, даже в отчетах ни слова… — Егор пару раз судорожно зевнул и снова припал к своему пакету.

Я удивленно смотрел, и Егор, на секунду оторвавшись от пакета, произнес, не то поясняя, не то оправдываясь:

— Дышать в пакет помогает, когда там чеснок. Вдох-выдох, вдох-выдох. Это от других заклятий, но от моей болезни тоже помогает, не знаю почему. Шаманы Ургендо вместо пакета используют плавательный пузырь… — Егор глотнул и закашлялся, — да впрочем, тебе это не интересно.

Все-таки Егор остался самим собой — даже сейчас он был готов рассказывать про свою Африку. Постепенно я стал понимать, в чем дело — в своем отделе они создали какую-то смерть, но как бы выведать у Егора, в чем тут дело и как она передается?

— Егор, это яд? Или излучение?

— Это ни то, ни другое. Это хуже, это просто смерть.

— Так не бывает. — потупившись произнес я.

— Не бывает. — согласился Егор, — Это магия. Заклятие.

— Заклятие? — я опешил.

— Заклятие духов тела, — медленно на выдохе проговорил Егор, и на миг в палате наступила гробовая тишина.

— Оно произносится? — спросил я чтобы что-то сказать. Слишком уж нелепо все выглядело.

Егор не ответил, и я спросил снова:

— Слушай, но ведь ты атеист? Как ты можешь верить в… Может дело в другом? Отравление? Может, хороших докторов?

— Да при чем тут… — досадливо сморщился Егор, — И каких докторов? Ты думаешь, что в этом стеклянном сортире за двумя проходными плохие доктора? В лучшем военном госпитале страны плохие доктора?

— Но заклятие — как-то это…

— Да это никакое не заклятие, это название. Разработка так называлась — «заклятие духов тела». — Егор помолчал и вдруг тоскливо продолжил: — Поговори со мной еще хоть пять минут, расскажи мне что-нибудь, пожалуйста, Витька…

Я растерялся. Что можно рассказать, когда вдруг просят рассказать «что-нибудь»?

— Что рассказать? — спросил я.

— Ну неужели тебе нечего рассказать? Ты живешь интересной жизнью, у тебя впечатлений масса! Ты журналист в конце концов, неужели ты ничего не можешь рассказать?

Интересной жизнью… Масса впечатлений. Я дернулся.

— Егор, прекрати издеваться. Какой я к чертовой матери журналист? Я живу в однокомнатном гробу, работаю в школе, а вечерами сижу за компьютером и делаю переводы. В позапрошлом месяце у меня собиралась бывшая университетская группа — пять человек приехало, вспоминали кто где, кто женился, кто замужем. Вот самые яркие впечатления.

— Теперь я буду жить в однокомнатном гробу. — прошептал Егор, — А ты в пятикомнатном…

И я осекся. И вдруг этот ужас происходящего отступил, и я заговорил о школе. Я рассказывал ему про детей, цитировал фразы из сочинений, рассказал нашу прошлогоднюю историю про второгодника и пятиклассницу, и про то, как Казюхин нагадил под дверью бухгалтерии, про нашу зубную врачиху и про военрука. Я рассказывал долго, кажется, кое-что из этого я уже ему рассказывал, но сейчас это было совсем не важно, и в конце концов Егор даже тихонько смеялся, глубоко откинувшись на подушку. Но потом вошла медсестричка и сказала, что пора. Я подошел к Егору и обнял его на прощание — я чувствовал, что его болезнь не заразна и мне не передастся. Егор цепко взглянул мне в глаза.

— Но ты не забыл? Ты обещаешь?

— Да, я все сделаю.

— Поклянись!

— Ну чем же я могу поклясться?

— Поклянись нашей дружбой!

— Клянусь нашей дружбой, — повторил я, и Егор обессилено откинулся на подушку.

Медсестричка отметила мне пропуск и проводила до первой вахты. Я прошел аллею, сразу за воротами сменившуюся березовой рощицей, и вышел к остановке автобуса, он как раз подъезжал. Через десять минут я был уже в Москве, купил в аптечном киоске пару резиновых перчаток на всякий случай, и через полчаса уже стоял на пороге его квартиры. Я без труда нашел дипломат и взял из шкафа топор. В гараж за канистрой я, конечно, не стал идти, понимая, что Егор перестраховался.

И вот когда я уже входил в свой подъезд, это случилось. Я не открывал дипломат! Я его выронил, когда полез в карман за ключами. И он раскрылся сам, потому что не был заперт на свои кодовые колесики. Я даже не успел испугаться, когда дипломат вдруг вырвало, и на черный цемент подъезда легли книжка, переплетенная распечатка, какие-то листки отчетов и несколько аудиокассет. Я все еще был в перчатках. Задержав дыхание, свернув голову и зажимая нос плечом, я покидал все обратно, вбежал по лестнице и выставил дипломат на лоджию. И только потом, уже сняв перчатки и тщательно вымыв руки, я открыл свой блокнот. И первая же фраза, что мне бросилась в глаза, была: «я должен знать, что больше никто не раскусит эту ампулу с ядом, рукописи и кассеты не причинят вреда»…

* * *

И я решился — открыл папку и погрузился в чтение машинописных листков. Как я и думал, это было что-то вроде диссертации Егора. Поначалу я спотыкался о непонятные термины и сухие казенные обороты, но вдруг неожиданно увлекся, тем более что диссертация была написана довольно живым и доступным языком. Насколько я понимаю, это большая редкость для диссертации, тем более для диссертации ученого из секретного военного института.

«Мозг человека представляет собой сложный электрохимический механизм. Не все его процессы изучены, но накоплен богатый опыт воздействия на него. Особый интерес для нас представляют нефармакологические методы воздействия — наименее изученные наукой. Данная работа посвящена проблеме заклятий.

Чтобы понять отношение науки к этой проблеме возьмем словарь [1]: «ЗАКЛЯТИЕ (устар.) — то же, что заклинание. ЗАКЛИНАНИЕ — магические слова, которыми заклинают.» Первое, что бросается в глаза, — это слово «устар.» — какой смысл называть устаревшим реально существующее явление? Само же определение крайне невразумительно — с тем же успехом можно говорить, что «проклятие — это слова, которые проклинают». Поэтому в дальнейшем мы будем использовать более точное определение: «ЗАКЛЯТИЕ — строго определенная, специально разработанная информация, производящая целенаправленное нетрадиционное воздействие на мозг субъекта, которому она адресуется.» Особенно следует подчеркнуть слово «нетрадиционное», иначе под определение заклятия подойдут, например, любые слова.

Воздействие может быть различным, но оно сводится к насильственному введению субъекта в определенное состояние: усмирения, ярости, транса, болезни и даже смерти. Общее у этих состояний одно — их внезапное появление никак не может быть объяснено законами поведения и общения, поэтому такие состояния мы называем аномальными.

Практика заклятия широко используется в первобытных культурах — в частности, в Африке и Австралии. В совершенстве владея техникой заклятия, шаманы обретают полную власть над соплеменниками, имея возможность умертвить любого члена племени. Этот факт не подлежит сомнению — в специальной литературе [2,3,4,5,14] встречаются описания казней с помощью заклятия, имеются видеоматериалы [1A].

Заклятия преимущественно производятся шаманами, но есть сведения [3,5], что в определенных ситуациях их может использовать любой человек, и даже описан случай [5], когда заклятие было выполнено представителем европейской цивилизации.

Что представляет собой заклятие? Это строгая последовательность частично осмысленных слов. Заклятие действует только на членов своего, реже — соседнего, племени. Африканское заклятие не действует на австралийских аборигенов и наоборот. Чем это вызвано? Чтобы понять принцип заклятия, следует обратиться к данным психофизиологии.

Ясно, что нефармакологическое воздействие на мозг можно производить только с помощью органов чувств. В этом отношении природа хорошо позаботилась о защите мозга, однако имеются бреши, в которые можно направлять воздействие. Воздействие может быть трех типов — психовоздействие, биовоздействие и комбинированное воздействие (заклятие).

Рассмотрим сначала психовоздействие. Оно возможно только в тех системах чувств, через которые человек получает речевую информацию — зрение и слух. Сознательно воспринятая информация подвергается осмыслению и критике, а суть нетрадиционного воздействия состоит в том, чтобы доставить информацию непосредственно на уровень подсознания, минуя сознание.

ЗРИТЕЛЬНОЕ ПСИХОВОЗДЕЙСТВИЕ

Этот эффект носит название «25-го кадра». Кадр с нужной надписью вставляется в видеоролик через каждые 24 кадра. Время экспозиции составляет всего 0.04 сек, поэтому он не осознается. Однако если зритель смотрит ролик 25 секунд (это оптимальное время рекламного ролика), то он наблюдает эту надпись уже целую секунду. Она по-прежнему не осознается, но воздействует на подсознание. В большинстве стран существует закон, запрещающий «25-й кадр » [12,22], в том числе в России [22]. Поэтому используется сложная модифицированная техника, при которой информация не вставляется в отдельный кадр, а ее изображение достигается чередованием оттенков в остальных кадрах. Эта техника требует применения компьютера, но зато обладает в 1.3 раза большим эффектом, чем классический «25-й кадр» и практически недоказуема при юридической экспертизе. Это открытие, сделанное в 1979 году американским ученым Вангом Ли, перевернуло все понятия о рекламе — отпала необходимость в долгих и подробных описаниях свойств товара, зато появился новый термин «рекламный клип» — короткий видеоряд, порой совершенно абсурдный и не связанный с продуктом, зато содержащий зашифрованный приказ, который начинается с обращения («женщина!», «эй, парень!», «солидный господин!»), затем следует рекламная фраза (она может быть различной, чаще всего «товар такой-то — лучшего качества, он тебе нужен»), а заканчивается титр стандартным словосочетанием — «запомни это!».

СЛУХОВОЕ ПСИХОВОЗДЕЙСТВИЕ

Носит название «неслышного шепота», его принцип аналогичен методике «25-го кадра». «Неслышный шепот» не столь эффективен, поэтому не преследуются законами, хотя вовсю применяются в радиорекламе [24], объявлениях метро [41,44,45] и др. Применение «тихого шепота» традиционно не афишируется [4,9,17,23,24,31].

Другой метод слухового психовоздействия — воздействие на подсознание во время сна, когда сознание выключено. Метод носит название «гипнопедии» и применяется, например, для обучения во сне, когда спящему включают обучающую запись. Естественно, технология этого метода не позволяет использовать его в рекламе.

Остается добавить, что все методы психовоздействия не позволяют разработать эффективное оружие массового поражения, поэтому для наших целей они неприменимы.

БИОВОЗДЕЙСТВИЕ

Биовоздействие не связано с информацией, оно заключается просто в резонансном возбуждении структур мозга через соответствующие органы чувств. Как известно, работа мозга представляет собой сложную совокупность электроимпульсов нервных клеток, поэтому возбуждение одних участков легко переносится на соседние [15]. Для наших целей представляет интерес возбуждение некоторых зон в центре мозга — тех, которые регулируют уровень бодрствования, работу сердца, легких и т.п. Сами органы чувств никак не связаны с ними — с точки зрения природы было бы неразумно разрешить внешним воздействиям трогать «внутренние рычаги управления». Информация от органов чувств обрабатывается в коре головного мозга, в поверхностных слоях. Однако на практике оказывается, что тщательно подобранным воздействием можно добиться особой реакции коры, которая при некоторых условиях может перенестись внутрь и изменить работу подкорковых областей. Рассмотрим эти воздействия.

ЗРИТЕЛЬНОЕ БИОВОЗДЕЙСТВИЕ

Зрительные зоны обширны и занимают весь затылок, но в этом районе не расположено никаких биологически важных центров, на которые можно было бы воздействовать с помощью их возбуждения. У некоторых людей можно с помощью вспышек определенной частоты ввести в резонанс всю кору затылка, а следом за нею — весь мозг, что приведет к аномальному состоянию — от легкого транса до эпилептического припадка. В большинстве техник гипноза также эффективно применяются зеркала или блестящие предметы.

ВОЗДЕЙСТВИЕ ОСЯЗАНИЯ

Тактильный анализатор — это узкие зоны коры в области макушки, которые простираются вниз по внутренней поверхности обоих полушарий — в щели между двумя полушариями — приближаясь к серединным структурам — это позволяет производить более серьезное биовоздействие.

Имеются данные [15] о древних японских технологиях, когда с помощью капель воды, падающих на темя, достигалось умопомешательство приговоренного или состояние «просветления» (техника «медитации под водопадом» воинов-нинзя [21]). Хорошо известен феномен «раздражающего царапанья», когда, например, царапанье ногтем по стеклу (речь идет об ощущении, звуки мы обсудим позже) вызывает у многих людей аномальную истерическую реакцию. Хорошим примером аномальной реакции является обычная щекотка — феномен настолько странный, что заслуживает отдельного исследования [26,27], поэтому мы ограничимся только упоминанием.

ВКУСОВОЕ И ОБОНЯТЕЛЬНОЕ БИОВОЗДЕЙСТВИЕ

Эти каналы информации развиты у человека слабо, занимают небольшие и неудобно расположенные участки коры, поэтом воздействие через них на центр мозга практически невозможно.

СЛУХОВОЕ БИОВОЗДЕЙСТВИЕ

Так уж устроено природой, что слуховые зоны расположены на разных удаленных частях мозга — на висках, поэтому в тот момент, когда они активно обрабатывают слуховую информацию, их можно схематично представить как два генератора возбуждения (Рис 4.), под биоритмическое излучение которых попадает все, что расположено между висками. Это уникальное свойство позволяет вызывать резонанс правильно подобранным звуковым воздействием и возбуждать внутренние структуры.

Поэтому аномальные воздействия звука наиболее известны и широко использовались с давних времен. Подтверждения этому мы можем найти даже в эпосах — в каждой культуре существуют легенды о звуковом введении в транс, будь то миф о поющих Сиренах [31], сказка о Соловье-разбойнике [32] или легенда о Крысолове и его флейте [33]. Широко использовалось воздействие ритмов — редкий шаманский обряд обходится без барабана или бубна [4]. В настоящее время технологии ритмов разработаны очень широко, например в музыке — простой частотный анализ большинства современных шлягеров выявляет ритм в 2 герца, то есть частоты, вступающие в резонанс с биоритмами мозга наподобие зрительных вспышек. Это вызывает непроизвольные «подергивания ногой» даже у людей, далеких от музыкальной поп-культуры. У некоторых можно также вызвать эпилептический приступ [25].

Далее следует отметить явление «раздражающих звуков», схожее с «раздражающим царапаньем» — отметим, что аномальная реакция может быть вызвана как ощущением царапанья (скажем, ногтя по шерсти), так и его звуком — ведь при этом возбуждается та же самая центральная область: она граничит с зоной осязания, а заодно находится точно между височными зонами.

На этом арсенал звукового биовоздействия исчерпывается, поэтому оно также малоприменимо для наших целей.

КОМБИНИРОВАННОЕ ВОЗДЕЙСТВИЕ

Комбинированное воздействие по сути своей является информационным как психовоздействие — мы тоже воздействуем информацией. Но на этот раз информация адресуется не безликому «подсознанию» — наука не знает, где в мозге находится «сознание» и «подсознание» — информация адресуется определенному участку мозга, который занимается обработкой смысла полученной информации — они хорошо изучены наукой, это те же самые участки воспринимающей коры, только другие слои. Если нам удастся ввести эти слои в резонансное возбуждение, то эффект нашего воздействия будет схож с эффектом биовоздействия — мы сможем сбить с ритма и более глубокие области. Как мы уже говорили, обработкой информации занимаются только зрительные и слуховые структуры. Причем возбуждение зрительной коры не дает особого эффекта — она находится далеко от важных центров мозга. Значит, остается слух.

Да, слуховые области в коре мозга рассосредоточены на висках, но функции висков не одинаковы! Как известно, центр речи, отвечающий за ее смысловую составляющую, находится в виске левого полушария (центр Вернике), а все остальные составляющие речи (интонация, ритм, звуки и шумы) обрабатываются височной зоной правого полушария. И именно это издавна используется в заклятии шамана.

Как мы говорили, заклятие шамана состоит из полубессмысленных слов. Достаточно осмысленных, чтобы действовать на левый висок, и в то же время содержащих достаточное количество нужных звуков и интонаций, действующих на висок правый. Именно поэтому заклятие африканцев не подействует на австралийцев — чуждый язык не вызовет нужных ассоциаций в левых висках. Именно поэтому так трудно использовать заклятие не шаману — он не может воспроизвести нужную интонацию, ритмику и особенное звучание заклятия. Здесь надо сказать, что нашими экспериментами [28] доказано — хорошая аудиозапись заклятия действует не менее эффективно, чем живой шаман.

Именно в изучении комбинированного воздействия (заклятия) заключалась наша работа. К большому сожалению, заклятия, созданные по образцу шаманских, но в пересчете на наших соотечественников, оказались малоэффективными. Виной тому слаборазвитый правый висок цивилизованного человека (см. данные современной патологоанатомии [11]). Это неудивительно — нашему городскому человеку, не озабоченному охотой и проблемой выживания в джунглях, нет необходимости тонко различать шумы и звуки. Есть конечно исключения — например музыканты. Кстати, именно на их музыкальные уши и действуют современные заклятия. Традиционные современные заклятия довольно слабы и коротки, они могут привести к смерти лишь в крайне редких случаях. Это в основном ругательства и в частности русский мат, снискавший уже мировую славу своей силой. В принципе, любое бранное слово является заклятием — нетрудно заметить, что оно имеет смысловой компонент, действующий на левый висок, и компонент для правого виска — интонация и сам звук бранного слова, найденный предками и отполированный веками. Попробуйте произнести матерное слово с неправильной интонацией — например вопросительной или ласковой, и оно тут же потеряет свой эффект. Обычно правильно произнесенные матерные слова как минимум портят настроение, иногда могут вызвать депрессии, головные боли, разбитость, упадок сил, изредка — обморок. В некоторых ситуациях, например, если у субъекта слабое сердце, а матерное заклятие выполнено правильно и неожиданно — последствия могут быть очень серьезными, вплоть до мгновенной смерти с эффективностью, которой позавидует любой шаман. К сожалению, матерные слова с каждым днем теряют свою эффективность — их повсеместное употребление приводит к полному стиранию смысла, заключенного в них. Немногие современные люди, слыша мат, осознают его полностью и мысленно представляют себе исконное значение слова [рис.1,2,3]. При этом смысл слова не обрабатывается левым виском, и заклятие теряет силу. Становится возможным произносить его без вреда для здоровья каждую минуту, и многие так и поступают — действие звука мощного заклятия сильно возбуждает правый висок и приятно для таких людей, так как стимулирует их общую мозговую активность. К слову сказать, для людей, чувствительных к мату, аналогичное благотворное возбуждение достигается стимулированием одного лишь левого виска — словами, несущими большой смысл, но лишенными звуков, характерных для мата — например хорошими стихами.

Следовательно, более интеллектуально развитые люди являются более восприимчивыми к заклятиям и больше страдают от них. Так оно и есть на самом деле, поэтому в этой области уже несколько сотен лет действует естественный отбор — общий интеллектуальный уровень популяции снижается. Наравне с этим действует еще один, уникальный естественный отбор — выживают те, для которых матерные слова стали пустым звуком, они передают это своим детям, но не генетически, а с помощью воспитания — это законы социального естественного отбора, не изученного пока наукой. Под влиянием этого отбора появился новый вид воспитания — интеллектуал нашего времени с детства впитывает устойчивость к матерным заклятиям. Уникальное явление социального отбора заслуживает отдельного исследования, поэтому здесь мы не будем на нем подробно останавливаться.

Важность сочетания смысло-звуковых качеств для заклятия можно проиллюстрировать на примерах. По нашему мнению [31], эффективными матерными заклятиями вполне могли стать такие слова, как «угол», «комар «, «ключ» и его производная «уключина», если бы в ходе развития языка они приобрели шокирующий смысл. В то же время слово [51] является мощным заклятием, а его аналог «пиписька» заклятием никогда не станет, так как лишен нужных звуковых компонентов и содержит в основном лишь безобидные попискивания.

В современном мире существуют и другие речевые заклятия, не являющиеся руганью — это, например, сложные фразы-наговоры, длинные проклятия. Действуют они только на суеверных людей, так как те понимают их смысл, левый же висок большинства образованных людей для наговоров неуязвим.

Заканчивая наш обзор, подытожим: ни психо-, ни био-, ни даже комбинированное воздействие не эффективно для наших целей. Также мы испробовали их комбинации по два и больше — звуковые и зрительные, тактильные и обонятельные [20,21] и т.д. Это также оказалось неэффективно — внимание человека обычно переключается на один сигнал и игнорирует второй.

НАША РАЗРАБОТКА

Мы продолжали поиски и наконец нашли ту самую брешь в биологической защите, которую природа не смогла заделать.

Результаты оказалась столь ошеломляющими, что изложенные принципы смогут найти применение не только для нужд госбезопасности и разведки, но и для множества других отраслей науки, рекламы и даже медицины, хотя надо сказать, что наша разработка наиболее эффективна как оружие массового поражения — грубо нарушить работу мозга намного легче, чем изменить ее целенаправленно.

Мы выяснили, что имеется еще один канал информации, отсутствующий у дикарей, но сформированный у любого цивилизованного человека — это письменная речь. Известно, что текст, являясь изображением, обрабатывается затылочной корой. Ортодоксальные теории [1,2,3] никогда не рассматривали печатный текст как эффективное средство зрительного воздействия. Наряду с этим было известно, что в обработке речи участвует и височная область — задне-нижняя зона левого виска. Это вызвано тем, что поначалу ребенок осваивает устную речь, и структуры обработки речи начинают формироваться в слуховых зонах — височных. Затем ребенок осваивает чтение с помощью зрения, но понятия и слова языка уже зашифрованы в нейронных сетях левого виска, ребенок учится сопоставлять образы букв и слов в затылочной зоне с их звуковым образом — и в коре возникают сложнейшие нейронные связи между левым виском и затылком. Поэтому при чтении информационное возбуждение охватывает и затылочные, и левовисочные области. Нетрудно догадаться, что между ними расположены важнейшие внутренние структуры, и эти «рычаги управления», куда более мощные, чем те, что находятся между двумя висками, попадают под удар «двух генераторов» — затылка и виска.

После выяснения этого принципа наша задача состояла лишь в том, чтобы разработать текст, вызывающий энергетический резонанс между затылком и виском. После серий экспериментов с использованием электроэнцефалографов и нейрокартографов 13-й клиники, результаты были получены ошеломляющие — уже на второй стадии эксперимента от остановки дыхания погибли три добровольца и лаборант! После этого была утверждена программа безопасности, согласно которой вся обработка текста производится на компьютере вслепую и текст не может быть выведен на экран, распечатан в твердой копии или воспроизведен в каком-либо печатном документе, включая этот доклад.

Итоги:

Создан и отработан текст, с вероятностью 100% вызывающий смерть любого человека в срок от пяти минут до двух недель, если:

а) Для него родным языком является русский;

б) Если он воспитан в цивилизованном обществе и впитал в себя все ассоциации и штампы современного русского языка;

в) Если он не имеет аномалий в строении головного мозга или острых психических расстройств.

Комментарии к пункту а: Текст не дал эффекта с испытуемыми 73 и 121 (язык — азербайджанский и английский). Но по имеющейся технологии возможно разработать аналогичный текст для любого языка при наличии достаточного количества расходного материала (добровольных испытуемых).

Комментарии к пункту б: Текст не дал эффекта с испытуемым 77 (буддист, 27 лет жил в горах в монастыре), в предварительных испытаниях его реакция на «корову» была отрицательной («истину»). «Корова» представляет собой простой тест на языковые шаблоны и стандартные ассоциации. Испытуемого просят ответить на два вопроса: «Какого цвета холодильник?» (стандартный ответ — «белого» 99%) и затем без паузы: «Что пьют коровы?» (типичный ответ — «молоко» 92%, хотя многие испытуемые тут же исправлялись и давали правильный ответ: «воду)«. Характерно, что при повторном опросе через три дня 40% испытуемых по-прежнему сначала давали ответ «молоко». Паттерн «корова» отрабатывался в широких слоях населения, поэтому информация о нем широко разошлась, но под нашим контролем [22] получила в массовом сознании вид «старой шутки, придуманной давным-давно неизвестно кем».

Я на минуту оторвал глаза от диссертации — да, Егор пару раз меня тестировал «коровой», и я оба раза действительно ошибался. Но мне бы и в голову не пришло, что тем самым он тайно меня тестировал. Я вздохнул и продолжил чтение.

«Идея теста «корова» состоит в том, что жесткие языковые штампы-ассоциации всегда доминируют над разумом, и мозг нормального человека, получив в короткий момент времени сумму ассоциаций «холодильник-белый-корова-пить» не может дать иного ответа, кроме как «молоко».

Для достижения заведомой эффективности окончательный вариант нашего текста содержит 200%-ю избыточность, то есть объем воздействующих единиц почти в три раза превышает необходимый. Текст охватывает множество ассоциаций и поэтому действует даже на тех, кто имеет отрицательный результат паттерна «корова «.

Комментарии к пункту в: Из 200 добровольцев-испытуемых семеро остались живы по разным причинам (болезнь дауна, тяжелая шизофрения, травма левого виска в детстве) Подобные люди непригодны для нашего текста, но их немного в обществе и для них рекомендуется использовать традиционные средства. Примечание: воздействие текста на левшей ввиду зеркальной симметричности их структур практически не отличается от воздействия на правшей, однако нередко инкубационный период частичных левшей затягивается.»

Я на секунду оторвался от чтения и подумал, что я как раз переученный левша. Почему-то когда читаешь о чем-нибудь, всегда автоматически примеряешь прочитанное к себе. Зачем? Я усмехнулся и продолжил чтение:

Стратегия составления текста получила название «метода невидимых ассоциаций». Был составлен банк данных на 40000 слов. Испытуемых просили назвать ассоциации к каждому слову и таким образом был составлен банк типичных ассоциаций. С помощью аппаратуры была измерена реакция коры на каждое слово — оказалось, что наиболее сильный резонанс вызывают слова, выученные с самого глубокого детства. С помощью компьютера на основании этих данных был синтезирован текст, в котором слова отбирались и по принципу направленной суммации ассоциаций. Они имеют множество тонких и невидимых ассоциаций, сформированных в глубоком детстве с помощью детских сказок. Текст вызывает возбуждение между левым виском и затылком, причем локальный очаг возбуждения загоняется во внутренние подкорковые структуры и фиксируется там на все оставшееся время. Сформированный очаг постепенно воздействует на:

— дыхательный центр (остановка дыхания, потеря автоматичности)

— зевательный центр (навязчивая зевота, ощущение «пустоты между ушами» — термин, придуманный самими испытуемыми, он непонятен для нас, но его называет большинство)

— сердечный центр (нарушение ритмики сердца вплоть до остановки)

— иннервацию слюнных желез (повышенное слюноотделение)

— иннервацию мышц гортани (ощущение комка в горле)

Вторичными проявлениями является ощущение «замирание сердца в груди», пот, озноб, похолодание конечностей, головокружение и беспричинный страх, перерастающий в чувство «необратимого изменения в организме», «чувство беспомощности», а затем в страх смерти. На просьбу описать чувство «необратимого изменения» многие говорили про ощущение «сработавшей ловушки», «захлопнувшегося капкана», один даже описывал его как ощущение «вонзенного в затылок рыболовного крючка с тянущей назад леской». Суть этих описаний для нас осталась непонятной.

В появлении симптомов наблюдаются следующие особенности:

I. Симптомы появляются не сразу, а спустя некоторое время. Обычно они медленно нарастают, на первых порах еще незаметно для самого испытуемого, он может практически не замечать их многие часы. Однако если экспериментатор уже через несколько минут попросит испытуемого прислушаться к себе, то как правило тот немедленно обнаружит вышеописанные сбои в организме и безошибочно их опишет. При этом сила симптома резко нарастает и с этой минуты остается постоянной, незначительно варьируя в течении суток — уменьшаясь («забываясь») и снова нарастая до мучительного максимума. Практика показывает, что локализация симптомов «рывком» (по просьбе экспериментатора) или «постепенно» (самостоятельно) фактически не влияет на продолжительность жизни испытуемого. Срок смерти зависит от индивидуальных особенностей структур мозга.

II. Симптомы могут проявляться не все, может проявиться лишь один из них, два, три и т.д. У некоторых высокоинтеллектуальных испытуемых (среди наших добровольцев таких было немного) могут проявляться нетипичные, характерные для них одних симптомы, которые мы здесь перечислять не будем, так как их повторяемость редка, а разнообразие велико. Назовем лишь наиболее частый из нетипичных симптомов — симптом кожного зуда по всему телу («навязчивое почесывание»). Иногда возникает симптом головной боли в области висков, реже — в области затылка или лба.

III. Эффект текста не возникает при прочтении бегущей строкой или при восприятии на слух. Опыты с помощью «25-го кадра» не проводились. Текст действует только при самостоятельном прочтении с листа или с экрана, причем даже при беглом прочтении — действует на каждого прочитавшего, эффективно и безотказно.

МЕТОДЫ ЗАЩИТЫ

Эффективных методов защиты не существует, однако…»

Я оторвался от рукописи и зевнул — стало лень читать ее до конца, там оставалось еще очень много. Я пролистал толщу листков — шли какие-то графики, снова текст, таблицы, список литературы на три листа… Я заглянул в него — странные названия кололи глаз. Какой-то «Бубен нижнего мира», «Нейрогенная гипервентиляция», «Зомбификация» и еще много других, многие на английском.

Я отложил диссертацию и стал вспоминать, когда я видел Егора последний раз до больницы? Ах да, конечно, на похоронах Инги.

На кладбище было по-весеннему спокойно и умиротворенно. Воздух свежел, приобретал яркость, холода отходили. Народу было немного — сотрудники Егора, друзья жены. На него самого я старался не смотреть, я не мог видеть его посеревшее, будто на черно-белом снимке, лицо. Шли молча, катили тележку с гробом по измазанной свежей глиной дорожке, засыпанной прошлогодними осиновыми листьями. Я смотрел под ноги. Листья были словно обглоданы жадной зимой, от них остались одни лишь сетчатые скелетики и узлы сосудов. Почему-то это казалось очень уместным, и я подумал, что, наверно, эту дорожку специально посыпают такими листьями. К ямам была очередь. Пока невозмутимые копатели, ощетинившись, терзали глину, мы стояли молча. И лишь когда открыли гроб и свежий весенний сквозняк забегал по щекам Инги, Егор наклонился к ней и неслышно произнес: «Спи спокойно, я скоро приду.»

Наверно, эту фразу «я скоро приду» услышал только я, но значения не придал, хотя почему-то часто вспоминал, и, кстати, сегодня утром тоже. И я не очень удивился, когда через полгода утром мне домой позвонил женский голос и попросил приехать в какую-то загородную больницу…

Чтобы отвлечься от воспоминаний, я протянул руку и нажал кнопку кассетника, машинально отмотав пару секунд назад — по привычке, приобретенной на уроках в нашем лингафонном кабинете.

* * *

— …три предыдущих испытуемых погибли.

— Это… новый яд или оружие?

— Э… То, что я сейчас скажу, вас удивит. Это всего лишь один листок с текстом, который вы должны будете прочесть. Обычно испытуемые после этого погибали в промежутке от нескольких минут до недели. Если через четыре недели вы останетесь живы, значит, вы заработали себе свободу.

— Прочесть листок с текстом?

— Да. Перед экспериментом вам будет сделан успокоительный укол — но поверьте мне, он совершенно безвреден, мы могли бы обойтись без него, но ваше нервное напряжение будет мешать и вам, и нашей измерительной аппаратуре. Никаких иных вредных воздействий к вашему организму применяться не будет. Еще мы от вас требуем честно и подробно отвечать на все наши вопросы в процессе эксперимента. Вы согласны?

— А… А можно без укола?

— Вы мыслите здраво. На вашем месте я бы тоже задал именно этот вопрос. Хотя вряд ли я бы оказался на вашем месте, я ведь не убийца. — говорящий сделал паузу, очевидно укоризненно сверлил глазами собеседника, — Итак, вы мне не верите? А подумайте, разве бы вы отказались, если бы я предложил вам испытание яда на тех же условиях? Так какой мне смысл вам лгать? И какой вам смысл мне не верить? Я вам сообщил всю информацию об эксперименте, все, что вам следовало знать, и даже кое-что сверх этого. Решать вам. Времени на размышления мало. Кстати, как вы думаете, в случае отказа вас поведут из этой комнаты обратно в камеру или в нижний коридор? Итак, я повторяю свой вопрос, — вы согласны или хотите еще… — человек усмехнулся, — поторговаться?

— Нет, нет, я согласен, согласен, я нет, я согласен, согласен!

— Спокойно. Подпишите вот здесь, потом вот здесь, а тут напишите — «с условиями и процедурой эксперимента ознакомлен». Число, подпись. Что? Двадцать седьмое августа тысяча девятьсот девяносто седьмого. Сейчас мы поедем в нашу лабораторию и уже через час начнем эксперимент. Конвою приготовиться! Наденьте наручники.

Я приготовился услышать звяканье металла, живо представив себе наручники, настолько живо, что даже во рту появился металлический привкус, и я машинально глотнул. Но вместо звона наручников наступила тишина. Так продолжалось несколько секунд, а затем она сменилась другой тишиной — и тут же стало понятно, что первая тишина все-таки была наполнена шорохами, поскрипываниями, потаенными вздохами маленьких механизмов. Вторая же тишина была абсолютной. Неожиданно воздух прорезал резкий щелчок и я от неожиданности вздрогнул, но оказалось, что это просто сработал стоп магнитофона — кончилась кассета. После этого настала тишина гораздо более абсолютная, но я уже не стал размышлять, в чем ее новое отличие. Я не стал сразу переворачивать кассету, вместо этого встал и налил в стакан воды из-под крана — противной, хлорированной весенней воды. Почему-то очень хотелось пить. В комнате заметно посвежело, но ощущалась духота. Я вернулся к столу, перевернул кассету и снова включил запись.

* * *

— Что это? — это был несомненно голос того преступника, только сейчас он был как будто усталый, немного заторможенный.

— Это датчики аппаратуры. Вообще, прекратите задавать вопросы, Степцов. Уверяю вас, это будет легче для вас самого.

Я ухмыльнулся, услышав выражение «для вас самого». Все-таки до чего же глубоко въелась в простой народ, засела в подкорке эта поразительная речевая безграмотность.

— Все готово. Вы хорошо слышите мой голос?

— Да.

— Как вы себя чувствуете?

— Хорошо.

— Подробнее!

— Немного жмут ремешки на голове.

— Это ерунда. Смотрите перед собой — сейчас на стол выпадет листок бумаги, медленно прочтете, что там написано. Вы готовы?

— Да. Вот он. Отсюда — слой один?

— Стоп!!! Молчать!!! — заорал голос, и от силы этого крика звук перегнулся за край невидимого микрофона и завалился куда-то вбок. Через мгновение он выправился. — Я же сказал — читать про себя молча! Еще раз — медленно про себя. Затем второй раз — вслух — медленно, громко и внятно, для контроля. Контролирует компьютер, его обмануть нельзя. Затем переверните листок текстом вниз и доложите. После этого в комнату войдут ассистенты и уберут его, затем начнем с вами работать. Еще раз предупреждаю — если вы без моей команды процитируете хоть кусочек текста — я вас тут же расстреляю на месте. Вы подозрительно косились на дырки в кресле, помните? Вот это был один из ваших предшественников. Все понятно? Действуйте!

Голос исчез и наступила снова глуховатая тишина, разрываемая тиканьем метронома. Прошло довольно много времени, прежде чем запись возобновилась.

— Как вы себя чувствуете?

— Хорошо.

— Какие у вас были мысли при прочтении текста?

— Никаких.

— Подробнее!

— Я не знаю. Я ничего не понял, можно я еще раз прочту, не делайте со мной ничего!

— Отставить. Не кричите.

— Я волнуюсь.

— Почему вы волнуетесь? Вас что-то взволновало в тексте?

— Нет.

— Тогда почему? Вы чувствуете какую-то угрозу?

— Н-нет… Напряженность какую-то. Как во время грозы становится трудно дышать.

— Трудно дышать? — голос оживился. — Подробнее!

— Не знаю, просто какой-то комок в горле. Нет, не комок, просто от волнения хочется глубоко вдохнуть. — на пленке послышался шумный глубокий вдох.

— Вы вдохнули, вам лучше?

— Да. Скоро придется снова вдохнуть.

— Почему придется?

— Не знаю. Я не знаю, что вы со мной сделали?

— Не кричите. Или вам еще успокоительного?

— Не надо.

— Итак, что же с вами сделали?

— Не знаю, как сказать.

— Так и скажите. Быстрее!

— До этого я всю жизнь дышал сам, а теперь приходится делать вдох самому.

— Поясните — что значит «сам» и «самому»?

— Я не знаю! Я думал, что вы шутите про текст, пока сам не почувствовал! Что теперь делать? Что со мной будет??

— Ничего не делать, ждать. Все почему-то поначалу думают, что мы шутим. Вы верующий, Степцов?

— Да! Мне не хватает воздуха! Я…

— Что-то у вас быстро все пошло. Молитесь, Степцов, просто молитесь — что я вам могу еще сказать. И не ерзайте — вы сбиваете аппаратуру.

Эти крики явно действовали мне на нервы — я выключил кассетник. Действительно, в очень неприятную историю я влип, лучше бы мне этого всего не знать. Хорошо хоть в диссертации написано, что текст не может храниться в печатном виде — вдруг бы какому-то ослу пришло в голову вложить листок с ним в диссертацию? Там вроде были в конце какие-то странные графики… Я глотнул, и мне стало не по себе от этой мысли. Нет, ну их к черту этих военных и их темные дела, надо держаться от этого всего подальше. Меньше знаешь — крепче спишь. Сжечь и закопать, как велел Егор.

Я еще раз зевнул — надо проветрить и ложиться спать. Завтра тащиться в этот лес. Легко сказать — пропусти школу. Я человек обязательный, не могу так поступать. Съезжу с утра перед школой. Должен успеть. Я еще раз зевнул — надо проветрить и ложиться спать. Хотя бы на пару часов. За окном светает, уже почти утро, надо проветрить.

* КОНЕЦ *

Леонид Каганов

НЕЖИЛЕЦ

- Сестра, адреналин.
В вену воткнулась новая игла.
- Мы теряем его! Электрошок.
Впереди, насколько хватало внутренних глаз, простирался синеватый коридор, местами пошарпанный, загибающийся кольцами и похожий на внутренность космического дождевого червя или какую-то кишку. Внезапно коридор потряс разряд молнии. Это меня абсолютно не волновало.
- Еще электрошок!
Коридор снова вспыхнул, но не остановился — его кольчатые стенки летели навстречу — издалека стремительные, разборчивые, но сливающиеся в движущиеся пятна, пролетая мимо. Прямо как тоннель в метро. Вспышки молний следовали одна за другой, и наконец затихли. Впереди тоннеля появилось светящееся пятно, оно росло, приближалось, я нырнул в него и открыл глаза.
Меня слепило взглядом многоглазое чудовище-светильник, сам я лежал на столе, а рядом стояло двое врачей в белых халатах и зеленых повязках, а также несколько медсестер. Вид у всех был печальный.
Я сел, и тут же удивился — тело мое раздвоилось. Что-то осталось лежать на столе, и это, очевидно, тоже было мое тело, но я существовал в точно таком же другом теле, и вот именно оно, чуть более гибкое, сейчас сидело на столе. Кстати, оно почему-то было в одежде — джинсы, рубашка и ветровка. Нижние половины обоих тел пока сливались.
- Извини, брат, я сделал все что мог, — развел руками врач и снял ненужную теперь повязку.
- Встань и отойди пока в сторонку, — хмуро сказал второй.
Я встал и отошел. В теле была какая-то необычная гибкость. И многое было непонятно.
- Вы хотите сказать, что я умер? — спросил я.
Медсестры, заворачивающие в простыню тело, лежащее на столе, как по команде вздохнули.
- Извини, парень, — еще раз повторил врач.
- Как тебя угораздило-то? — произнес второй.
- Я так толком и не понял. Последнее, что я помню — это что я ехал… ехал на машине… с шофером. Да, с шофером в кабине — я сопровождал груз — там два компьютера и принтер. Ну и вечер… И потом фары, он стал вертеть руль, и дальше я не помню. Всякие синие коридоры, как я понимаю, к делу не относятся?
- Не относятся, это стандартные комические галлюцинации.
- Космические?
- Комические. От слова «кома». В общем галлюцинации.
- Я так и понял. А как шофер?
- Он-то как раз жив остался, весь удар пришелся на тебя — мы тебя пытались по кускам собрать.
- Ну я вроде цел…
- Ну теперь-то понятно цел. А то, что в простыне завернуто… Да, не повезло тебе, парень.
- Компьютеры хоть целы? — я представил себе лицо начальника, старого доброго Михалыча, когда тот узнает обо всем…
- Это я не знаю, — сухо сказал врач, — Меня-то там не было. Ладно, извини, нам пора — уже утро, мы десять часов с тобой возились.
- А что мне теперь делать?
- Ну ты посиди пока в коридоре, сейчас придет агент из похоронного бюро все оформлять, он тебе расскажет, как и что. Мы уже сообщили. Сообщили, Светлан?
- Угу, — кивнула одна из медсестер, стараясь на меня не глядеть.
Я вышел в коридор и сел на коричневую больничную банкетку. Мимо две медсестры провезли каталку с мои телом и скрылись. Вошла какая-то пожилая женщина в тренировочном костюме и с клюкой, села рядом.
- Вы на рентген? — спросила она.
- Да нет, я только что умер.
Женщина внимательно меня оглядела и смутилась.
- Простите, я плохо вижу.
- Да нет, ничего, ничего.
Женщина замолчала. Было видно, что ей так и не терпится засыпать меня вопросами. Наконец она не сдержалась:
- А скажите, молодой человек, как ваши родители?
- Что родители?
- Как они отнеслись?
- Они еще не знают, судя по всему. Меня только ночью привезли. Мать , конечно жалко. Отец у меня более крепкий, а мать жалко.
- А, извините меня за вопрос, но…
- Авария. Автокатастрофа. Да вы не стесняйтесь, спрашивайте, мне все равно пока делать нечего — жду похоронного агента.
Тут как раз в коридор вышла медсестра — какая-то другая, толстая:
- Эй, молодой человек, нежилец! Что вы тут сидите? Пойдемте в похоронную.
Я кивнул пожилой женщине и пошел по коридорам за медсестрой. Определенно, во всем теле была какая-то прозрачность. Наконец мы спустились в какой-то полуподвальный коридор и пришли к строгой темной двери с надписью «похоронная». Золотые буквы местами поистерлись, но в общем дверь производила впечатление торжественности. Мы вошли. За столом сидел пожилой человек в очках и что-то писал.
- Садитесь, — кивнул он мне.
Медсестра вышла. Я сел на стул и огляделся — это был самый обычный кабинет: стол, шкаф с карточками. Если не считать плаката: «Нежилец, ты уйдешь, но память останется».
- Имя, фамилия? — вопросил человек.
- Галкин Аркадий Себастьянович. 21 год. Холост.
- Не торопитесь. Так, 21. Когда с вами случилось это?
- В смысле — скопытился?
- Молодой человек, не паясничайте, пожалуйста. У меня работа, у вас конец жизни, давайте относиться без этих глупостей.
- Десять минут назад.
- А… — человек склонил голову и одобрительно изогнул бровь, что-то помечая. — Так, вам известны ритуалы?
- Ну конечно, в общих чертах… А так — не совсем. То есть я как-то не готов был… не знал, что так будет. В общем, совсем не известны.
- Вы что, не прочли информацию на нашем стенде в коридоре?
- Нет, а надо было?
- А как вы думаете? Это для кого все писалось?
- Я никак не думаю. Мне сказали идти сюда к вам — я и пошел.
- А если бы вам сказали в окно прыгать, вы бы прыгнули?
- А это мне сейчас уже без разницы, могу и прыгнуть. И, кстати, воспитывать меня тоже поздно.
Человек посмотрел на меня исподлобья, но, видно, вспомнил свои обязанности и промолчал, а затем начал методично постукивать авторучкой по бумаге:
- Тело ваше будет выдано родственникам послезавтра в одиннадцать — ну это я еще им позвоню. А документы в понедельник. Кстати, ваш бывший домашний?
- Девятьсот пятьдесят один, девять-три, пять-шесть. А можно в один день и тело и документы?
- Хорошо, тогда тело тоже в понедельник — пишу, тоже в одиннадцать. Передайте, чтоб не опаздывали. Значит, до этого у вас есть время попрощаться с родственниками, друзьями, сослуживцами. Там в коридоре на стенде вы все это прочтете. Обязательно зайдите в церковь.
- Вы знаете, я был неверующий.
- Я тоже раньше был неверующий, — назидательно произнес человек, — но никогда не поздно.
- Думаю, мне-то как раз поздно. А можно сходить в институт?
- Ну зайдите, попрощайтесь.
- А на лекции посидеть?
- Ну зачем это вам теперь? Только отвлекать всех будете. Впрочем, как знаете — это ваше личное дело.
- Хорошо, а потом?
- Потом будет захоронение тела, ну и вслед за этим вы уже можете отправляться в иной мир.
- А когда меня отправят в иной мир?
- Молодой человек, что вы как маленький? Я вам что, господь Бог, что ли? Вы отправитесь туда сами, когда сочтете нужным. Сочтете — и тут же отправитесь, как все.
- А сколько можно еще здесь задержаться?
Человек поморщился.
- Ну вы не тяните с этим, не тяните.
- А все-таки?
- Там все написано на стенде. Вы читать умеете?
- А вы говорить умеете? Вам трудно сказать?
- Ну дня три, неделю максимум…
- А почему?
- Потому что так принято, молодой человек. Или вы хотите тут блуждать до скончания века?
- Да что вы на меня кричите-то? — изумился я.
- Простите, — осекся человек, но, впрочем, и не смутился. — Вы знаете, поработаете с мое — каждый день у меня прием с восьми до восьми, двадцать четыре года подряд! А зарплата знаете какая у похоронщиков? Два минимальных оклада!
- Два оклада?
- Минимальных! — человек снова повысил голос.
- Извините, я не догадался захватить для вас денег, — произнес я, надо было наконец поставить его на место.
- А вы, молодой человек, знаете что? Вы не хамите! Я в ваши годы был почтительнее к старшим и к порядкам!
- Жаль, что с вами в ваши годы не случилось того же, что со мной. — ответил я.
Человечек помолчал и поморгал на меня злобными глазенками из-под очков.
- Все, выметайтесь отсюда. Хам! В понедельник к десяти за документами пришлите кого-нибудь из родственников.
Я гордо встал, повернулся и вышел. В коридоре действительно висел стенд: «Памятка поведения нежильца». Я быстро проскользил ее глазами: «приказом директора морга от 1 мая… нежилец обязан… нежилец обязан… в случае самовольного… для получения документов… уведомление родственников… скорбим.» Да, как же мне действительно не повезло. Интересно, сколько сейчас времени? Часов у меня не было.
Я пошел обратно по коридору, поднялся по лестнице на один этаж и оказался в вестибюле. У конторки сидели два охранника в камуфляжах. Один преградил мне дорогу.
- Вы куда направляетесь? А, простите пожалуйста…
Я прошел мимо него и направился к большому зеркалу. Не без содрогания заглянул в него.
На меня смотрело мое лицо, только очень бледное, словно восковое. Майка и джинсы с виду походили на настоящие, но на самом деле составляли одно целое с телом. В принципе издалека я выглядел как живой. А ближе… Я никогда не общался с покойниками близко, наверно, они все такие. Я машинально ощупал себя — странная субстанция, как резиновый мяч. И нечувствительная. Ладно, что уж теперь поделать. На меня постепенно накатывало осознание происходящего — я ведь больше никогда не увижу этот мир! Это зеркало, этих охранников… Если, конечно, не приеду в понедельник еще раз. А смысл?
Я вышел на улицу и огляделся. Светило утреннее солнце, начинался новый день, вокруг люди бежали на работу… Я подумал сначала тоже зайти на работу, но потом решил отправиться домой — мать там небось с ума сходит, сын не вернулся домой вечером, не случилось ли чего?
- Как пройти к метро? — спросил я у какой-то прохожей женщины.
Та хмуро покосилась на меня и поставила свои сумки на асфальт:
- Вот налево и за угол, там увидите или спросите, — она еще раз покосилась, но ничего не сказала.
Подойдя к метро, я подумал, что у меня нет карточки, но потом вспомнил, что нежильцов, конечно, должны пускать бесплатно.

* * *

Прежде чем нажать кнопку звонка, я помедлил — пока не очень представлял, как и какими словами рассказать матери о случившемся. Но когда я позвонил, мать открыла дверь сразу, будто ждала. Она была буквально убита горем, сразу бросилась мне на шею и зарыдала. Видно, ей уже все сообщили.
- Мам, ну успокойся, давай хоть в дом зайдем.
На шум высунулась любопытная соседка.
- У вас что-то случилось?
- Ничего не случилось, Марья Тихоновна, — ответил я.
- Что, кто-то умер?
Я затащил мать в дом и захлопнул дверь.
- Аркашенька! — причитала мать бессвязно, и слезы безостановочно катились по ее щекам, — Родненький ты мой… Аркашенька… Что же это теперь… Как это… Аркашенька… Я не выживу… Аркашенька…
Я сходил на кухню, налил стакан воды и накапал туда валерьянки. Пожалуй, даже чересчур — в комнате сразу пронзительно запахло. Мать судорожно выпила, щелкая зубами по кромке стакана. И зарыдала снова.
- Мам, ну мам, ну теперь уже ничего не поделаешь. — успокаивал я ее, но от этого она заходилась в плаче все сильнее. — А отец уже знает?
- Зн… зн… а-а-а-Аркашенька!
Я понял, что чем дальше я ее успокаиваю, тем хуже ей становится.
- Мам, знаешь, мне надо сходить в институт, попрощаться с друзьями. И на работу зайти к Михалычу — узнать, что стало с теми компьютерами.
- Аркашенька…
- Я приду вечером. Давай я сейчас книжки соберу библиотечные, все равно сдать надо, не тебе же их таскать.
- Аркашенька…
- Мам, подожди секунду, помолчи, я должен сообразить — что-то еще надо взять? Книжки сдать… Может, документы в институте забрать? Нет, это уже глупость. Вроде все. Ладно, я пойду.
Я взял первый попавшийся пакет, покидал туда книжки, потом призадумался и снял с вешалки легкий плащ — серый и длинный. «Чтобы не шокировать народ вросшей в тело майкой и джинсами» — подумал я и накинул его. Ни холода ни жары я конечно уже не чувствовал. Затем я чмокнул маму в щеку и поспешно убежал. Выйдя из подъезда, я понял, что забыл — надо было взять с собой какие-нибудь часы. Интересно, куда делись те, что сняли с трупа? У меня ведь были дорогие, с калькулятором, наверняка теперь пропадут. Надо было в больнице их потребовать — всегда так, что надо — никогда вовремя не соображаю. Но возвращаться сейчас домой, конечно, было ни к чему. Плохо дело без часов. Хотя… Я порылся в кармане плаща — так и есть, там оставались деньги. Я пересчитал — было ровно сорок семь рублей. Войдя в переход метро, я остановился у ларька со всякой электронной мелочевкой. Наручных часов не было, зато продавался будильник за сорок пять рублей и простенькие автомобильные часы, которые налепляются на стекло. Это было как раз то, что нужно — будильников у нас и так дома достаточно, а вот такие автомобильные часы к нашему «жигуленку» отец давно хотел купить, да все руки не доходили. Я купил часы, вставил батарейки и спустился в метро. Поезда, очевидно, долго не было, а время — самый час пик. На платформе толпился народ. Я вежливо протолкался к краю и заглянул сначала назад — не идет ли поезд, а затем вперед, поглядеть на оранжевое табло над тоннелем — надо выставить часы, сколько сейчас времени? Ага, десять тридцать одна. Тоннель, освещенный уходящими вдаль вереницами огней, нехорошо будоражил свежие воспоминания и было трудно отвести от него взгляд.
- Эй, парень, чего, жить надоело? — заорал кто-то над моим ухом.
Я обернулся. Передо мной маячил приземистый мужик с красным лицом. Кажется, он был навеселе.
- Жить, говорю, надоело? — заорал он снова. — Щас туда свалишься, поезд подъедет и хана тебе.
Я мысленно порадовался, что надел плащ и мой новый вид не так бросается в глаза.
- Поезда уже восемь минут нет, поезда уже восемь минут нет. — затрещали в ответ какие-то женщины сбоку.
- Вот я и говорю, — продолжил мужик, — Щас туда навернешься и башкой об красный рельс — шварк! А там пять тысяч вольт. Понял? Я в депо работал три года, понял? На красный рельс даже смотреть — плохая примета. Вон он, красный рельс идет, вон он… — мужик подошел к краю и стал мне показывать куда-то вниз.
Безусловно, он был сильно под градусом. Женщины вокруг заволновались.
- Ну вы сами-то туда не свалитесь, — сказал я.
- Ты, бля, кому тут указываешь? — повернулся мужик. — Ты чо мне тут, указчик, сука? Я три года в депо работал, я тебя сейчас самого туда скину как щенка, чтоб ты сдох!
Это мне уже не понравилось. Тетки вокруг притихли.
- Мужик, ты за слова ответишь? — медленно произнес я.
- Чего-о-о ты сказал? — взвился мужик, взмахнул рукой и покачнулся, чуть не улетев с платформы.
Он попытался схватить меня за плечо, но я шагнул назад и его рука сжала пустой воздух.
- Иди сюда, от края подальше. — сказал я и отошел еще на несколько шагов.
Мужик, насупившись, двинулся за мной. Пассажиры вокруг расступались. Я отошел на приличное расстояние и остановился. Мужик шел на меня, морда его светилась как буква «М» над станцией метро, и намерения были самые серьезные.
- Мужик, тебе чего надо? Угомонись.
- С-сука, я тебе в отцы гожусь. — произнес мужик и попытался снова меня ухватить.
- Угомонись, я сказал! Будет плохо.
Мужик зарычал, размахнулся и попытался двинуть мне в ухо, но что может сделать пьяный мужик против парня, который до самой смерти занимался айкидо?
- Мужик, я повторяю последний раз, не зли меня — у меня и без тебя неприятностей хватает. Сейчас ты получишь в рыло.
- Щенок! — завопил мужик и бросился на меня.
Пакет с книжками немного мешал, но я без труда отвел его кулак и легонько ткнул открытой ладонью в лицо, чтобы он остановился — ну действительно, не бить же его кулаком? С размаху напоровшись на ладонь, мужик действительно остановился и даже отлетел назад, потерял равновесие и сел на каменный пол станции. Из носа его тут же полилась кровь — видно, у него что-то было с сосудами. Кровь лилась и заливала его лицо и рубашку.
- Убили! — зарыдал в голос мужик.
- Убили! — вторили ему тетки, они уже успели собраться вокруг нас плотным кольцом.
Поезда все не было. Внезапно появился милиционер.
- Этот? — он указал на меня.
- Этот! — хором ответили тетки.
Появился второй милиционер. Первый начал заламывать мне руки и наконец защелкнул на них наручники. Мужик притих, поднялся и попытался скрыться в толпе. Но милиционеры остановили и его. Взяв двух теток как свидетелей, милиционеры повели нас в конец платформы, в отделение. Тетки сгрудились у стола, а нас с мужиком запихали в обезьянник, причем мужик сразу испуганно отполз от меня в дальний угол, хотя наручников с меня так и не сняли. Кровь из его носа уже не лилась.
Тетки стали сбивчиво объяснять, что произошло. Одна из них, более старшая, присутствовала с самого начала, но рассказывала почему-то, что пьяный мужик пытался столкнуть мальчика на рельсы, а мальчик от него спасался, убегая. Вторая, видно, подошла к концу происшествия, и рассказывала теперь, что парень избивал мужика. Меня она почему-то называла исключительно «рэкетиром». Милиционеры так ничего и не поняли, зато к ним заходили все новые коллеги, а один даже, опытным глазом глянув на обезьянник, объявил с порога: «Ого, утро, а уже пьяного задержали. А этого парня за что? Вор?»
Наконец из обезьянника выволокли мужика и брезгливо обыскали, стараясь не испачкаться в крови. В его карманах нашли очки, семь рублей денег и видеокассету «Немецкие танки». Вот это последнее как раз очень не понравилось милиционерам.
- Танками интересуетесь, сволочь? — спрашивали они его, почему-то на «вы» — наверно так полагалось по инструкции.
Затем мужика отправили обратно и вывели меня.
- Что это у тебя с руками? — спросил милиционер, снимая наручники.
- А что такое? — внутренне торжествуя, осведомился я.
- Холодные как резиновые — протез что ли?
- Да нет, я просто умер сегодня утром.
- Нежилец. — сочувственно ахнули милиционеры и две тетки-свидетельницы. — А что же с тобой случилось, парень?
- Авария. Умер сегодня в больнице, вот ехал прощаться с однокурсниками…
- Так что же ты сразу не сказал! — нестройным хором произнесли милиционеры, — У тебя и так времени мало, а мы тебя задерживаем!
- Братушка, прости меня, козла! — засипел мужик из обезьянника.
- Можно идти? — спросил я.
- Конечно, иди, извини, что так получилось. — сказали вразнобой трое милиционеров, а четвертый добавил, — Стой, погоди, дай руку, я еще раз гляну.
- Да ладно, Леха, что и так не видно, что нежилец? — возмутились милиционеры.
- А кто его знает, может, прикидывается. Проверить полагается, — ответил Леха, рассматривая мою ладонь. — Вроде нежилец. Фамилия-то твоя как? Паспорта нету?
- Леха, какой паспорт у нежильца? — возмутились остальные. — Не гневи Бога, помрешь — тебя так гонять будут. Иди, иди, парень, — кивнули они мне.
- Ладно, иди. Сумку свою не забудь, — кивнул Леха и погрозил кулаком в сторону обезьянника, — А ты, мразь, нам за паренька ответишь!
- Ну вы его все-таки не очень… — неопределенно сказал я, было жалко мужика.
- Разберемся! — грозно заявили милиционеры.
Я вышел из отделения. Народу уже не было, видно, поезд все-таки тут появлялся. Пока я устанавливал часы, пришел следующий, и я поехал в институт.

* * *

В институте как раз был большой перерыв, наши ушли обедать. Я решил не появляться в буфете, а поднялся в пустую аудиторию, где после перерыва начнутся занятия, и сидел там, пытаясь разобраться в своих ощущениях. Все-таки я еще наверно не успел до конца осознать случившееся. Но даже сейчас родные стены института вызывали необыкновенную торжественную грусть. Когда бываешь тут каждый день — все обыденно и привычно. Но сейчас, когда жизнь остановилась, я испытывал совершенно другие чувства — каждая мелочь имела значение, каждая деталь была крайне важна и безумно самобытна. Хотелось впитать в себя навсегда каждую трещинку в штукатурке на потолке, каждую надпись на столах, и даже глупый узор линолеума под ногами. Как живые, перед моим внутренним взором, прошли вереницы лекций, которые я прогулял за три года, и мне было не то, чтобы стыдно, но просто жалко, что эти лекции, казавшиеся такими скучными и принудительными, прошли мимо меня.
В коридоре раздались голоса, и вошли Ольга, Коляныч и Аганизян.
- Здоров, Аркад! — завопил Аганизян, — Ты чего опять вторник первую пару гуляешь? Косач снова перекличку делал. Тут такой прикол был, мы так ржали — прикинь, сидим мы все, а Косач опаздывает, но дверь открыта, и Ольга вдруг вслух так громко произносит… — Аганизян вдруг осекся, — Аркад, ты чего такой… Чего такой бледный-то?
- Артем, я вчера разбился на машине. — произнес я в наступившей тишине, и сам почувствовал, что от жалости к себе на глаза наворачиваются слезы.
Ольга с ужасом охнула и села на стул. Коляныч на миг прикрыл глаза и лицо его вытянулось.
- Аркад, как же… Как же ты… Мы… — Колянычу явно не хватало слов.
- Да все нормально, ребята, я пришел проститься… — тихо произнес я.
Ольга заплакала, достала из сумочки кружевной платочек и трогательно прижала к носику.
- Я просто не знаю, что сказать, — сказал Аганизян и потупился.
Воцарилась пауза. Вошли, переговариваясь, Аленка, Игорек, Шуршик и Глеб.
- Что вы сидите такие упадочные? Контрольная будет, что ли? — провозгласил Глеб.
- Аркашка… — всхлипнула Ольга, указав в мою сторону платочком.
Коляныч и Аганизян молчали, потупившись. Глеб глянул на меня и сразу отвел взгляд — он понял.
- Когда? — спросил он бесцветным голосом.
- Вчера на кольцевой, на машине разбился. Везли компьютеры по работе, врезались, — ответил я.
- Аркадий… — Глеб сделал паузу. Я подумал, что он сейчас скажет что-нибудь вроде «мы тебя никогда не забудем», но он сам понял банальность этих слов, — Да в общем что тут говорить…
Снова воцарилась тишина. Аленка всхлипнула и осторожно вышла обратно в коридор.
Тут вошла Антонина Макаровна, положила свой неизменный саквояж на преподавательский стол и оглядела всех поверх очков.
- Готовы? Рассаживайтесь, сейчас начнем. — она неуклюже, по-утиному, развернулась на одном месте, оглядела доску и произнесла скрипуче, — Галкин, сходи за мелом на вахту, а то от безделья совсем засохнешь и пылью покроешься. Если ты думаешь, что я буду принимать лабораторные в последний день перед экзаменом, то ты очень ошибаешься. Кстати, это же относится к Кольцову и Альтшифтеру.
Я с готовностью поднялся и вышел. Когда я возвращался с мелом, то услышал приглушенные голоса, но когда вошел в аудиторию, все смолкло и снова наступила тишина. Уже все были в сборе. Я положил мел на стол и вернулся к себе за дальнюю парту.
- Аркадий, — торжественно произнесла Антонина Макаровна и голос ее лучился теплотой, — Я хочу сказать, Аркадий, что я всегда знала — ты способный и талантливый студент, ты мог бы стать прекрасным инженером, и сегодня я хочу сказать только одно — мы все скорбим, потому что…
- Не надо, Антонина Макаровна, — вежливо перебил я ее, — я вас прошу, не надо слов.
- Да, ты прав, — сказала Антонина Макаровна, — ты всегда был умным мальчиком и скромным, действительно слова здесь излишни. Когда у тебя похороны?
- В понедельник.
- Уже в этот?
- Ну да.
Антонина Макаровна снова шумно вздохнула и замолчала. Выдержала паузу и затем произнесла:
- Да, как это ни печально, но нам надо работать. Прости, Аркадий.
- Антонина Макаровна, можно я посижу последний раз?
- Здесь, с нами? — удивилась Антонина Макаровна. — Зачем тебе теперь, Аркадий?
- Ну я хочу последний раз посидеть на вашей лекции.
- Я польщена, — сказала она, — Конечно, Аркадий, конечно посиди.
Лекция началась. Через минуту я уже понял, что оставаться здесь было нельзя — прав был похоронный агент. Лекции почти не получилось, все сидели как на иголках, конечно, никто ничего не записывал. С задней парты, как с последнего ряда амфитеатра, мне было видно все. Ольга постоянно плакала и иногда выбегала в коридор сморкаться, Игорьку, как мне показалось, очень хотелось воткнуть в уши наушники плеера — пару раз его рука машинально дергалась под партой к сумке, но он не мог этого сделать в моем присутствии. Шуршик обычно читал книгу, но сегодня он тоже не мог этого сделать, и только ежился, все боясь оглянуться назад на меня. Я досидел до перерыва, попрощался и ушел. В коридоре меня нагнал Глеб.
- Аркад, мы всей группой собираемся у меня послезавтра, в субботу, приезжай.
- У тебя? Подожди, у тебя же день рождения в марте? — удивился я. — Ты же всегда говорил, что ты рыба по гороскопу?
- Да при чем тут? Ты не понял — мы решили собраться, чтобы проститься с тобой. Не как сегодня, по-настоящему. Я думаю, у меня собраться удобнее всего.
- Да, у меня там с мамой плохо…
- Ну понятно. Так что приходи, адрес помнишь, в три. Юльку свою бери. Ну я еще тебе позвоню — ты сейчас дома… остановился?
- Дома. Спасибо, Глеб, спасибо вам всем. До субботы!
Глеб хлопнул меня по плечу и, развернувшись, убежал. А я пошел в библиотеку — надо было сдать книжки.

* * *

Юлька работала секретаршей в «Витязе». Это была хорошо поставленная частная фирма, занимающаяся квартирным сводничеством. Целый день Юлька сидела на телефоне и договаривалась о встрече хозяев квартир с будущими жильцами-квартиросъемщиками, а также занималась прочей канцелярской ерундой. Познакомились мы с Юлькой совершенно случайно на лесной стоянке в байдарочном походе, где случайно встретились две наших группы. Казалось, что это было так давно, чуть ли не в прошлой жизни. Знает она или еще нет? Я вошел в здание и поднялся на второй этаж. Здесь, прямо за дверью «Витязя» находился стол Юльки, но сейчас ее не было. Я заходил сюда за Юлькой бесчетное число раз, и меня тут знали.
- А, Аркадий! — забасил администратор Григорий, — Юлию караулишь? Сейчас она придет.
- Угу, я подожду.
Я сел в юлькино крутящееся кресло. С Григорием мне никогда особо разговаривать не хотелось, а уж сейчас тем более. Бывают такие люди, которых стоит только увидеть, и сразу чувствуешь, что это совершенно чуждый человек и никогда он не станет твоим другом. Григорий жил в совершенно ином мире — это был мир отутюженных пиджаков, ведомостей, клиентов и карьерного роста. На пиджаке Григория неизменно висела табличка «Григорий Котов, фирма «Витязь «, АДМИНИСТРАТОР». Меня он в душе презирал, считая что жизнь моя идет совершенно бездарно, ведь только полный дурак в наше время учится в институте и таскается с байдарками по Карелии, вместо того, чтобы делать карьеру в солидной фирме, а летом ехать в солидный отпуск. У меня тоже были свои причины презирать Григория: я абсолютно не понимал за что он так себя любит — человек без образования, ничего толком не умеющий, занимает крохотную должность администратора. Мальчика на побегушках, нечто среднее между курьером и секретарем. И эта позорная табличка на груди, которой он так гордится… Так собаки с гордостью носят хозяйский ошейник. Впрочем, может, я не любил Григория еще и из-за того, что он постоянно пытался ухаживать за Юлькой, впрочем, вполне безуспешно. Юлька рассказывала мне каждый раз о его новых уловках — то он предлагал ей билеты на гастрольных знаменитостей, то приглашал в кабачок поужинать. Мы с ним общались всегда корректно и вежливо.
- Аркашка! — обрадовалась Юлька, войдя в комнату, и кинулась ко мне в обьятья, чмокнув в губы. — Чего ты такой холодный?
Я вздохнул и чуть отстранился.
— Юльк, давай-ка выйдем, мне тебе надо сказать что-то важное.
Не дожидаясь ответа, я вышел сам, а Юлька вышла следом. Спиной я чувствовал недоуменный взгляд Григория. Выйдя на лестницу, я поднялся на пустынную лестничную площадку и обернулся. Юлька поднялась за мной и нерешительно остановилась.
- Аркаш, что-то случилось?
Я мысленно вздохнул и закрыл глаза. Сейчас мне хотелось только одного — уйти отсюда, убежать, исчезнуть, провалиться сквозь землю — только бы не участвовать в разговоре, который должен сейчас состояться. Она еще ничего не знала.
Но как только я закрыл глаза, свет не потух и я не увидел привычных сумрачных пятен на веках. Напротив, мне показалось, что я не закрыл их, а только теперь открыл, но открыл уже в другом мире — словно промахнулись пальцем мимо кнопки на пульте телевизора, и вместо того, чтобы выключиться, телевизор переключился на другой канал. Звуки пропали, появился лишь неясный и неповторимый гул, напоминающий то ли шум в ушах, то ли гулкое падение воды на кафель в гигантской душевой. Я снова оказался висящим все в том же жутком кольчатом коридоре, а вдали маячил свет. Тело исчезло, и опять появилось это странное чувство, что меня нет. Меня нет, но я смотрю на стенки коридора. Стенки коридора ползут вокруг меня, но меня нет. Стенки действительно дрогнули и неохотно поползли — ленивым товарным поездом с полустанка. Свет вдали начал приближаться — сначала медленно, затем все быстрее. Я рванулся и открыл глаза — меня окружала спокойная розовая побелка лестничной площадки, а прямо передо мной было встревоженное лицо Юльки.
- Аркашка, что с тобой? Тебе плохо?
- Мне-то нет, — я на всякий случай взял Юльку за руку и выпалил, — Юлька, вчера ночью я попал в аварию, утром умер в больнице. Не приходя в сознание. — добавил я зачем-то.
Юлька подняла на меня круглые глаза. Ее рот приоткрылся, а голова чуть дернулась в сторону в немом отрицании.
- Но… — голос ее сорвался.
Я очень правильно сделал, что держал ее за руку — она могла бы упасть. Следующие полчаса я помню смутно — Юлька висела у меня на груди и плакала. Слезы текли по ее щекам, размывая косметику, и не останавливаясь падали на мой плащ. Я что-то говорил, утешал, но все было без толку. Наконец я понял, что говорить с ней нельзя — как и с матерью. Юлька, всхлипывая, цеплялась за плащ, но я осторожно отцепил по очереди все ее пальчики и отстранился.
- Извини, я пойду.
- Не уходи!
Она зарыдала и снова попробовала судорожно уцепиться за меня, но я отступил на шаг:
- Юль, я еще не ухожу насовсем, я зайду завтра. Хорошо? А в субботу мы поедем в гости к Глебу — там наша группа собирается.
И, не дожидаясь ответа, я побежал по лестнице, привычно прыгая через две ступеньки.
Остановился я только на бульваре, через два квартала от «Витязя» и огляделся — шел проливной дождь, как я этого до сих пор не заметил? Дождь заливал бульвар, жил своей жизнью, шуршал в ветках и чавкал в лужах. Я сел на скамейку под старым весенним каштаном. Голые, только начинающие зеленеть, ветки от дождя не укрывали, струи текли по лицу и текли по плащу, смывая юлькины слезы. И мне казалось, что все вокруг плачет — и каштан и бульвар и небо. И вокруг становилось все чище, и воздух свежел — такую свежесть я ощущал в далеком детстве, после того, как доводилось вволю поплакать. «Дождь — хорошая примета.» — вспомнилось вдруг. Дождевые слезы текли по ресницам, и я закрыл глаза, и тут же отпрянул, открыв их вновь — там, по ту сторону глаз, не было меня, а жутко и объемно висел вокруг гулкий сиреневый коридор. Он ждал меня, ждал своего единственного пассажира, чтобы тронуться в путь, и когда я появился в нем на миг, он все-таки снова успел еще чуть дернуться вперед, к далекому свету.
Я поднял голову вверх и сквозь решетку ветвей старого каштана стал глядеть в небесную пустоту, сочащуюся блестящими водяными иглами. Пора было на работу.

* * *

Лосев сидел почему-то на моем месте за нашим старым компьютером, перед ним громоздилась железяка модуля, опутанная проводами. Я тихо кашлянул и поздоровался.
- А, явился, не запылился, — отозвался Лосев.
- Где Михалыч? — сразу спросил я.
Ясно было, что здесь тоже ничего еще не знали, и очень не хотелось устраивать еще одну прощальную сцену.
- Дождь, что ли? — Лосев кивнул на мой плащ.
- Угу. Так где Михалыч?
- Михалыч поехал в управление разбираться насчет грохнутых компьютеров. На них ни страховки не было, ни акта, ничего. Теперь фиг мы получим еще компьютеры в ближайшие десять лет. — Лосев со злостью посмотрел на меня, и его лысина блеснула.
- Но я-то тут не виноват наверно? — опешил я.
- А никто не говорит, что ты виноват. Никто не виноват. Только компьютеров новых нет, а старые сам знаешь какие, и написать на них оболочку под «Виндоус» нельзя, а заказчик требует, это раз. — Лосев выставил вперед ладонь и загнул большой палец, — Программист модуля помер, это два. — его указательный палец нацелился на меня, но Лосев тут же его загнул. — Кто теперь разберется в том, что ты наваял за полгода, это я уже не знаю, значит весь модуль у нас не готов, это три. — Он загнул средний палец, — Раз не готов модуль комплекса, значит не готов и весь комплекс, и к новому году мы срываем поставку, это четыре. — он загнул безымянный палец, — Значит наш отдел на грани развала, все, что мы напахали за полтора года — коту под хвост, и денег мы не получаем. Девять человек работали полтора года на этот проект, а теперь все, э-э-э… — Он безнадежно махнул рукой, загнул мизинец, и в воздухе остался только сжатый кулак.
- Дмитрий Павлович, но почему я должен это выслушивать? — возмутился я.
- А кто должен выслушивать? Здесь больше никого нет, это я остался тебя ждать. — Лосев помотал головой, словно обводя лысиной комнату. — Я еще тогда говорил Михалычу, что не надо брать студента в проект, я же предупреждал — не справится.
- Лосев! — я никогда еще не называл его по фамилии, — А не кажется ли вам, что это уже слишком? Я вкладывал все силы и время в этот модуль, зимнюю сессию чуть не завалил. У меня он почти готов, да я бы его вообще закончил еще месяц назад, если бы ваши железячники не запаяли там внешнюю память вверх ногами, и пока я обнаружил, что дело в железяке, а не в моей программе…
- А ты не ори! — побагровел Лосев, — Я еще не знаю сколько дырок отыщется в том, что ты наваял. Ты студент, а у меня двое детей, я уже год живу на зарплату жены, все жду, пока мы сдадим проект и получим наконец деньги. И пашу я целые дни, а не являюсь, как ты, через день к вечеру!
- А ты, между прочим, кадровый инженер отдела, а я вольнонаемный программист! — я разозлился не на шутку. — И кстати хамить не надо, я уже сегодня одному кадру по ухе съездил.
- А ты мне не угрожай! — Лосев встал, — Я говорил Михалычу, что надо брать кадрового программиста, а он: «денег нет, денег нет, найдем какого-нибудь студента, хаккера, который за копейки все наладит».
- Вот так и сказал Михалыч? — я опешил.
- А ты как думал? — заорал Лосев мне в лицо. — Тебе за всю работу Михалыч сколько обещал? Шестьсот, правильно?
- Четыреста…
- А, вот так даже? В смете, правда, стоит шестьсот, но неважно. А знаешь, сколько стоит такая работа у профессионального программиста микрокристаллок? В три раза больше!
- Да врешь ты все!
- Да ты просто дурак еще маленький. И упорный как ишак!
- Сядь угомонись. Нечего на меня орать. — Я легонько ткнул его в грудь, и он грузно повалился обратно на стул.
- А ты руки не распускай, я сейчас вызову милиц… — Лосев осекся, понимая неуместность угрозы. — Ты меня руками-то не трогай, черт вас знает, что за болезни могут у вас быть, яды трупные всякие…
Он брезгливо оглядел свой пиджак в том месте, где я ткнул его рукой.
- Скотина ты, Лосев, — сказал я. — Я умер сегодня, а ты так разговариваешь.
- Да хоть трижды умер! — опять вскинулся Лосев, — Эка невидаль-то! Нашел, понимаешь, заслугу! Не ты первый, не ты последний в этом мире. Все рождаются и помирают. Ты же не гордишься, что ты родился на свет? И нечего бахвалиться, что помер. Каждый когда-нибудь да помрет. Я тоже лет через десять-сорок преставлюсь, а может и раньше от такой жизни, ну и что теперь, требовать, чтобы мне все кланялись и честь отдавали?
- Да пошел ты, Лосев, к черту. С таким уродом разговаривать — только настроение портить.
- Ах, настроение у нас испортилось! — протяжным тонким голосом откликнулся Лосев. — Батюшки светы! Какие мы гордые, мы нынче ходим по миру аки тень отца Гамлета, и все нас встречают чаем, да пирогом, да слезою светлою! А мы, значит, такие возвышенные и дум блаженных полны! Ходим, повышаем себе настроение. А тут такой-сякой Лосев пристал со своими делами суетными и портит нам наше настроение!
- Знаешь, я хоть человеком помер, а ты помрешь свиньей. — я повернулся к двери.
- Э, куда направился? — встревожился Лосев.
- А что такое? Ты уже милицию для меня вызвал?
- А вот эту херню, которую ты тут наваял, ты значит нам так и бросишь, да? — Лосев ткнул пальцем в монитор.
- Нет, знаешь ли, я сегодня сюда работать пришел!
- Хорошо устроился! А кто теперь в этой ерунде разберется?
- Да уж не ты, наверно, ты и в своей-то не очень разбираешься, а микрокристаллку за всю жизнь только на моем столе и видел.
Мне показалось что его лысина на миг вспыхнула, как лампа аварийной сигнализации, но тут же погасла.
- Значит, Аркадий, ты вот сейчас напоследок сядешь и по всей своей программе на каждой строчке напишешь комментарии — что у тебя где делается. Чтобы после тебя человек мог сесть и разобраться.
- Да? А еще чего мне надо сделать напоследок в отделе? Может, пол помыть или занавески постирать?
- Аркадий, сядь и пиши. Потому что ты должен был это делать в процессе работы — чтобы программу можно было читать. Неужели ты не понимаешь, что из-за тебя теперь горит весь отдел?
- А ты не боишься, что на клавиатуре останется трупный яд или там болезнь какая-нибудь, нет, не боишься?
- Ничего, я ее после тебя спиртиком протру.
- Вот это не видел? — я показал Лосеву кукиш.
- Ничего, и на тебя управа найдется, — зашипел Лосев, — Думаешь, можно людям подлости делать?
- Все, Лосев, прощай. С ублюдками я разговаривать не желаю.
Я шагнул к двери, но вдруг раздался протяжный звонок. Я повернул щеколду — за дверью стоял Михалыч. В одной руке у него был неизменный рыжий портфель, в другой — ключи от «Москвича».
- Аркадий. — он взмахнул портфелем и неловко, по-стариковски, обнял меня. — Как же ты так, Аркадий? Это я во всем виноват, послал тебя за этими компьютерами…
- Ну что вы, Михаил Германович, при чем тут вы?
- Я, я во всем виноват! Не ценили мы тебя, Аркаша, ты же золотой человек!
Михалыч еще раз вздохнул и выпустил меня из объятий. Взмахнул своим потрепанным портфелем и прошел в свой кабинет, приглашая меня за собой. Я пошел за ним.
- Я сейчас чайку поставлю, — он засуетился возле старого электрочайника.
- Спасибо, Михаил Германович, я теперь не пью чая.
- Ах, ну да, ну да. Я никак не могу поверить в это…
- Как там компьютеры?
- А, — Михалыч махнул рукой, — В кашу.
- Я вас очень подвел?
Михалыч вскинул на меня изумленные близорукие глаза.
- Ты о чем?
- О незаконченной программе.
- Аркашенька, ну как ты можешь такое говорить?
- Это не я, это Лосев говорит.
Михалыч нахмурился.
- Этого старого дурака я до сих пор не выгнал только потому, что ему идти некуда, пропадет. Мы с ним проработали двадцать лет, а он как был дураком, так и остался. Он тебе тут наговорил что ли всякого?
- Не без этого…
- Аркаша, не суди его строго — это старый больной человек, вечно злой и психованный. А тут еще такое стряслось… Он и мне бывало такого наговорит, что… Не знаю, что он там тебе сказал, но я прошу прощения за него.
- Да ладно, чего уж там теперь. А как быть с моей программой?
- Ох, и не говори. Надо нанимать программиста.
- Да, это ведь таких денег стоит, тысячи полторы… — я вопросительно глянул на Михалыча.
- Угу, — Михалыч кивнул, — Это тебе тоже Лосев сказал? Все верно, денег-то у нас и нету. Вся надежда на тебя была. Может, конечно, Лосев разберется, но куда ему. А программа у тебя сложная, профессиональная, без комментариев… — Михалыч выжидательно глянул на меня.
- Ну в принципе… В принципе я могу расставить комментарии.
- Ой ну что ты, Аркаша, у меня бы и предложить тебе такое язык не повернулся! Но ты просто золотой человек, что согласился нам помочь напоследок, спасибо тебе огромное! А то совсем пропадем.
- Да пожалуйста, мне не трудно.
- Ох какие люди уходят, какие золотые люди, — по лицу Михалыча покатилась слеза. — Во все времена у всех народов золотые люди… первыми уходят… А тебе много осталось писать по модулю? Ты же вроде почти все закончил.
- Ну там кое-что по протоколам обмена поправить, да свести воедино.
- А долго это?
- В принципе дня четыре если плотно сесть и ничего больше не обнаружится по железу. Я планировал закончить недели через две, не торопясь — ну да я же вам говорил.
- Да торопиться-то уж куда? Все равно остальные блоки будут только к зиме готовы. Ну, я думаю, Лосев за тебя справится, девять месяцев осталось, родит… Хотя такой он у нас идиот, что сомневаюсь я.
- Ну за девять-то месяцев? Там же почти все готово.
- Ох, Лосев… А тебе действительно четыре дня осталось? — Михалыч быстро взглянул на меня.
- Ну не знаю. А что, дописать?
- Что ты! Кощунство какое! Разве бы я посмел тебе такое предлагать! — Михалыч замахал руками. — Единственное что, я бы тогда смог твоим родителям деньги перевести за работу…
- А так что, они ничего не получат? — я как-то совершенно об этом не задумывался.
- Ну а как же они получат-то? По какой ведомости? Мы же с тобой даже трудовой договор не составляли.
- Действительно не составляли! — я опешил. — А как же я у вас полгода пахал без трудового договора?
- Ох, мое упущение. Виноват я, Аркашенька. Да и ты не напоминал.
- Я думал, вы там сами… Думал, у вас там есть что-то такое на меня… Записано…
- Да откуда же? И поэтому деньги за модуль никак я не смогу перечислить.
- А если я сейчас подпишу договор?
- Слыханное ли дело подписывать посмертно? Да и работу ведь ты не закончил, правильно?
- Хорошо, а если я ее закончу, то как тогда?
- А тогда элементарно. — Михалыч оживился, — Мы оформляем договор на твою мать… на мать твою… на маму Галкина. И ей выплачиваем четыреста.
- Шестьсот, как в смете.
Михалыч густо покраснел.
- Ну Лосев! Да конечно, мы же тебя решили премировать… — он совсем потупился.
- И давно решили? — я внимательно глянул в глаза Михалычу.
Михалыч снова покраснел и отвел взгляд.
- Аркашенька, не надо так зло, не надо… Много ли я нажился на чужом труде? — он кивнул на свой потрепанный допотопный портфель, лежащий на столе.
- То есть вы себе на новый портфель отложили из сметы?
- Аркадий, значит так. — Михалыч решительно уперся обеими пухлыми ручками в столешницу, — Если ты закончишь эту работу, я выдаю твоим родителям четыреста, а нет, значит нет.
- Значит нет. Кого-то учит жизнь, а меня учит смерть. — я повернулся к двери.
- Хорошо, пятьсот!
- Раньше надо было думать.
- Ну за шестьсот я найду троих программистов, ты думаешь, один такой умный студент нашелся?
- Найдите, Михаил Германович, найдите.
- Хорошо, по ведомости.
- Нет.
- Твоим родителям помешают шестьсот? Да они сейчас на твои похороны больше потратят. Подумай о родителях, Аркаша, они ведь теперь одни остались!
Я помолчал.
- Хорошо, я добью этот модуль. Только чтобы Лосева духу не было в отделе — дайте ему отгул на неделю.
- Спасибо тебе, Аркаша, ты золотой человек. Отдел будет вообще пуст, мы все возьмем отгул, чтобы тебе не мешать.
- И скажите вахтерам института, что я здесь буду оставаться на ночь — пусть не гоняют, как обычно, в десять.
- Ну нежильцов вахтеры и не гоняют. Золотой человек!

* * *

Весь день и всю ночь я просидел за компьютером. Я боялся, что мне захочется спать, глаза будут закрываться сами собой, и снова появится сиреневый коридор, но спать совершенно не хотелось. Вечером, когда НИИ опустело, я звонил домой — мама по-прежнему рыдала в трубку, звонил Юльке — подошла ее сестра и сказала, что Юлька в жутком состоянии, наглоталась снотворного и легла спать.
За окном поднимался рассвет, розовое марево плыло из-за крыш домов. Наступали вторые сутки. Приходил Михалыч, цокал языком, говорил что-то насчет золотого человека. Ушел, чтобы не мешать. Работалось легко. Ближе к вечеру я позвонил в офис Юльке, но Григорий сказал, что ее нет на работе. Тон у него был странный — одновременно вежливый, печальный и самодовольный. Звонил домой Юльке, но дома никто не брал трубку.
На вторую ночь пришла старушка-вахтерша. Сначала она подняла крик о нарушении режима, затем узнала, что я нежилец, посочувствовала, обещала поставить свечку в церкви. Она долго кляла Михалыча за то, что он заставляет человека работать дни и ночи даже после смерти. Чтобы меня утешить, начала рассказывать истории о сталинских годах, когда многие продолжали работать посмертно. Мы с ней посидели, долго и душевно поговорили. Она пересказывала мне содержание старого забытого фильма «Девять дней и один год» про двух ученых-ядерщиков, погибших на испытаниях. Один из них проработал после смерти еще девять дней, а второй — еще целый год, и даже сделал какое-то открытие, которое посмертно назвали его именем.
Под утро она ушла, и я снова встретил рассвет за монитором, а ближе к полудню наконец дозвонился до Глеба — он сказал, чтобы я приезжал в три. Я позвонил Юльке. Трубку взяла она сама.
- Аркашенька… — сказала она бесцветным голосом, — Ты прости, но… но я не смогу с тобой пойти. Я этого не вынесу, я… — она всхлипнула, — Я буду плакать и… я не могу больше! — она зарыдала.
- Ладно, Юль, я тебе завтра позвоню.
Вместо ответа Юлька разрыдалась еще громче, и я повесил трубку.

* * *

За дверью Глеба раздавались деловитые голоса, но обычного смеха не звучало. Я ткнул пальцем в кнопку звонка, и голоса сразу смолкли, словно эта кнопка отключала звук в квартире. Дверь открылась.
- Здравствуй, Аркадий, — серьезно поприветствовал Глеб, — Проходи, ботинки можно не снимать.
- У меня не снимаются. — сказал я, и тут же пожалел об этом, увидев, как Глеб прикусил губу.
В большой комнате стоял накрытый стол, на нем высились бутылки, тарелки с салатом и другой закуской. За столом чинно сидели почти все наши — молча и смущенно. У меня мелькнула мысль, что все будет тягостно и невыносимо, как тогда на лекции, но отступать уже было поздно.
Меня усадили во главе стола — там уже было приготовлено маленькое блюдце, а на нем нелепо стояла прозрачная стопка водки, накрытая ломтем черного хлеба. Употребить это я, конечно, не мог, но так полагалось.
- Друзья, — Глеб поднял рюмку, — Я хочу выпить за Аркадия. Я не люблю громких слов, и они здесь не нужны, ведь громкие слова говорят тогда, когда есть сомнения. Но ни у кого из нас нет сомнений, что наш Аркад был не просто хорошим человеком — он был… у меня нет слов. Мне кажется, что каждый из нас потерял частицу себя. Аркадий, знай — где бы мы ни были, что бы ни случилось, мы всегда будем тебя помнить!
Все чокнулись и выпили. Некоторое время за столом висела тишина, только позвякивали вилки, размазывая по тарелкам салат, да еще раз тихо всплакнула Ольга. Тосты шли по кругу. Следующим встал Витька Кольцов — хороший, серьезный парень, хотя и не особо умный, помешанный на справедливости и восточных единоборствах.
- Второй тост обычно пьют за родителей… — Витька замолчал, подбирая слово, — ушедшего. Я не видел родителей Аркадия. Но я знаю, что это замечательные люди, и я представляю, как им сейчас тяжело. За них!
Рюмки снова сдвинулись. Третий тост выпало произносить мне. Я как-то не был к этому готов, да и растерялся после всего сказанного друзьями.
- Ребята. Я поднимаю этот бокал, закрытый хлебом, за друзей, за вас. Мне больно видеть, что я невольно принес вам такое горе. И я хочу выпить за дружбу — пока в мире есть дружба, жизнь продолжается!
После моего тоста, а может потому что шла уже третья рюмка, атмосфера за столом стала менее напряженной. Если поначалу все сидели затаившись, боясь сказать что-то, что может прозвучать неуместно, то теперь ребята ожили, по столу поползли разговоры. Семен достал свой неизменный фотоаппарат и сделал несколько снимков. Артур предложил выпить за сессию, и все его поддержали. Аленка и Ольга насели на Игорька, чтобы он взял гитару и спел. Постепенно все разбрелись по квартире и я тоже вышел из-за стола, чтобы не оставаться одному.
В одной комнате пел Игорек, вокруг него сидели Аленка, Семен и еще кто-то. На кухне Руслан с горящими глазами что-то доказывал Лариске, а Лариска хихикала. На балконе курили, облокотившись на перила, слышались полупьяные голоса и смех — там, кажется, рассказывали анекдоты. В туалете кого-то тошнило.
В коридоре меня поймал Шуршик.
- О, з-здорово, Аркад.
- Привет, Шуршик.
- С-слушай, что-то я тебя х-хотел спросить…
- Что?
- Это… — Шуршик потупился, — С-слушай, ты ведь к-курсовую по с-сопромату уже сделал? У нас же в понедельник Косач будет принимать?
- Опомнись, Шуршик, у меня в понедельник похороны.
- Вот, и я про то же. У тебя с-случайно не второй вариант?
- Откуда ты знаешь?
- У меня как раз второй, а их всего два. С-слушай… если бы это… Ведь она т-тебе больше не нужна, ведь правда? Н-не мог бы ты ее… Ну в общем… — Шуршик совсем смутился и замолк.
- Отдать тебе мою курсовую?
- Вот было бы з-здорово!
- Ну и идеи у тебя возникают спьяну! Хорошо. Как нам пересечься?
- Я т-тебе вчера д-домой з-звонил, чтобы ты сюда принес… И это… Не было тебя… Ну давай я подъеду куда-нибудь… Как тебе удобнее…
- Ну давай в понедельник после похорон я заеду в институт.
- Аркад, а вот можно… завтра? Я бы тогда в п-понедельник сдал Косачу…
- Ну хорошо, завтра, — я вздохнул, мне не хотелось появляться дома до похорон.
Мы договорились встретиться в метро, и Шуршик отвалил. В гостиной запели нестройными голосами «Ой, мороз, мороз», и тут же раздался дурашливый вопль подвыпившего Баранова, перекрывший хор: «Ой, понос, понос, не понось меня-а-а-а!» Кто-то заржал, послышался возмущенный вопль Ольги, и Баранова выпихнули в коридор.
- А, Аркад! — обрадовался Баранов, увидев меня. — У меня к тебе дело на сто рублей. Ты же у нас ботаник, да?
- В смысле? — спросил я ледяным тоном.
- Ну ты это… Курсовую по сопромату как?
- Я ее уже Шуршику обещал.
- Блин, какая сволочь Шуршик! — возмутился Баранов совершенно искренне. — Все, накрылась медным тазиком сдача в понедельник!
- А о чем ты раньше думал?
- Ты ботаник, тебе не понять. Стоп. А что у тебя еще осталось?
- Могу тебе свою зачетку отдать.
- Да на хер она мне нужна! Чего ты такой злой и жадный? Конспекты есть по матанализу?
- Есть. Кроме одной лекции, когда меня Макаровна выгнала.
- Ура, живем! Забито! С тебя конспекты!
- Хорошо, у нас завтра стрелка в метро с Шуршиком, подваливай.
- Завтра я не могу! — огорчился Баранов, — Завтра у меня это… Личная жизнь намечается.
- Значит через Шуршика передам.
- Ага! — возмутился Баранов, — Он себе захапает!
- Ну это вы там с ним сами разбирайтесь.
- Ладно, разберемся. Спасибо тебе, ты меня выручил! — Баранов хлопнул меня по плечу и оглянулся, — Так, я забыл, где здесь сортир?
Он ушел. Из комнаты выполз Серега, лицо его было красным, он держался за стенку.
- А, блин, Аркадий! — произнес он заплетающимся языком. — Стой, послуш… Ик! Послуш… Вот скажи, вот я тебе друг?
- Друг.
- Прально! Пойдем выпьем.
- Я не пью.
- Ты охренел? Тебе завтра в гроб, а ты не пьешь?
- Не в гроб, а в мир иной. Я не пью.
- Ты меня обижаешь! — насупился Сергей. — Я тебе друг?
- Друг.
Сергей обнял меня за плечи, навалившись.
- А вот Лебедев — с-сука. Он про тебя знаш-ш-што говорил, когда ты к нам на Новый год не приехал?
- Серега, прекрати.
- Ты-ы-ы… — Сергей помахал пальцем перед мои лицом, — Ты мне рот не затыкай, понял? Я тебе друг — ик! — каких поискать мало! Тебе завтра в гроб ложиться, а ты мне, живому, рот затыкаешь. Не дело это, понял? Пойдем с тобой выпьем!
- Я не пью.
- А я хочу! Имею право выпить с трупом друга!
- Я не пью. И я не труп, трупы в морге лежат — иди туда и пей.
- Ты дурак! — обозлился Сергей, — Тебе же там, в гробу, никто больше не нальет. Ик! Там ты таких друзей не увидишь!
- Ага, в гробу я видал таких друзей, — пробормотал я в сторону, но Серега все-таки услышал.
- Вот так да? Вот все с тобой понятно. Вот ты и прояснился весь, блин! — казалось Сергей обрадовался. — Вот ты такой всегда и был. Эгоист! Инди… идиви… видуалист… инди… инди… иди в задницу короче, козел рогатый!
Я решил, что на сегодня с меня хватит, отпихнул его и вышел из квартиры Глеба, тихо прикрыв дверь.

Дома были отец с матерью, они что-то готовили для предстоящих поминок. Мать постоянно плакала, отец выглядел подавленным, но держался. Я было вызвался помочь им что-нибудь нарезать или там повертеть мясорубку, но они отказались, и я пошел в комнату слушать музыку. Вечером мы тихо, по-семейному посидели за столом, только мать все время плакала и причитала. Но все еще было ничего, пока я не рассказал про Михалыча и историю с модулем. Отец возмутился и стал ругать меня, что я такой лопух — по его мнению, я должен был плюнуть Михалычу в морду и уйти, хлопнув дверью, пусть сам доделывает модуль.
- Сынок, это что же, ты для нас будешь еще после смерти работать? — возмутилась мама, — И не вздумай!
- Модуль я доделаю, — сказал я угрюмо.
- Ни в коем случае! — заорал отец, — Я тебе запрещаю!
- Как мы себя будем чувствовать с этими деньгами? — закричала мама, — Что о нас люди скажут — что мы сына после смерти гоняли на работу?
- Модуль я закончу, — повторил я.
- Я не буду ничего подписывать! — закричала мама.
- Значит деньги возьмет себе Михалыч, только и всего. — я пожал плечами.
- Нет, подожди, а как так получилось, что ты сразу не заключил договор? — вмешался отец. — Я и не предполагал, что у меня сын такой идиот!
- Ты меня еще учить будешь? — спросил я.
- И буду! — отец стукнул кулаком по столу.
- Себастьян, ну пожалуйста, прекрати, — вмешалась мама. — Аркадий, успокойся.
- Да чего вы меня все учите да затыкаете? — возмутился я.
- А ты на родителей не ори! — строго сказал отец.
- Да идите вы все! — я решительно встал из-за стола, повалив за собой табуретку.
- Аркаша, ты куда? — мать кинулась за мной. — Себастьян, что ты наделал! Зачем ты с ним так?
- Да пусть идет куда хочет!
- Аркадий, если ты сейчас посмеешь уйти в три ночи… я сейчас… я не знаю что сделаю! — мать преградила мне дорогу.
И я остался. Но разговаривать с ними уже не хотелось, я просто ушел в свою комнату и больше не выходил.

* * *

Воскресенье я провел дома. К кухне меня так и не подпустили, сказав, что нежильцу неприлично трудиться по дому. Я валялся на диване с книжкой, слушал музыку, съездил на стрелку в метро. Шуршик опоздал на двадцать минут и долго извинялся. Я передал ему пакет с курсовиком и конспектами, а потом мы еще долго стояли, трепались о разной всячине.
Наступило утро понедельника. На похороны пришло человек двадцать, в основном это были наши родственники. Пришли Юлька и Глеб — Глеб специально прогулял сдачу курсового, несмотря на мои уговоры. Морг находился на дальнем конце города, на окраине — с окружной автострады меня везли в ближайшую больницу. Двери морга были обшарпаны и у входа толпились еще две процессии. Наконец подошла наша очередь и меланхоличный студент-медик в зеленом фартуке, мой ровесник, провел нас в грязноватый траурный зал, где на металлическом столе лежал гроб. Мне хотелось заглянуть внутрь и посмотреть на себя, но гроб был закрыт — очевидно, то, что осталось от тела, для просмотра совершенно не годилось.
Мы погрузили гроб в автобус и поехали на кладбище. Ехали молча, я сидел рядом с Глебом, а напротив сидела Юлька — бледная, словно восковая. На кладбище началась возня, оформление, меня отправили с квитанцией в какую-то сторожку за именной дощечкой, дощечка оказалась еще не готова и мы крепко поругались с местным мужиком. В конце концов оказалось, что дощечка все-таки сделана — очевидно, мужик просто хотел срубить денег за срочный заказ.
Кладбище было многолюдным. В очереди стояло несколько процессий, все они были одинаковы — плачущие родственники, хмурые друзья и сослуживцы и печальные нежильцы, переминающиеся с ноги на ногу — я уже без труда научился выделять нежильцов из толпы, было в них что-то неуловимо схожее. Я прикинул, что очередь минут на сорок, не меньше, сказал нашим, что отойду ненадолго и пошел по аллее к старой части кладбища, стоять в очереди было очень тягостно. Я думал, что Глеб и Юлька пойдут со мной, но они остались у гроба.
Постепенно чистые, свежие могилы сменялись покосившимися крестами и растрескавшимися плитами, заросшими мхом, аллея кончилась и вдаль разбегались бесчисленные дорожки, густой сеткой оплетавшие покосившиеся ржавые оградки. Читая забытые, полустертые имена, я углублялся все дальше и наконец остановился перед большим гранитным монументом. Сделан он был на совесть, но становилось ясно, что за ним давно не следят. Из громадной глыбы мрамора смотрел объемно выбитый танк анфас, сверху был здоровый овал с полузатертой фотографией, где молодой подтянутый военный в танковом шлеме смотрел вдаль, чуть улыбаясь, а снизу виднелись большие буквы, выбитые так глубоко, что время не затянуло их ни мхом ни пылью: «Николай Филозов, дважды Герой Советского Союза.»
- Много лет никто сюда не ходит. — раздался у меня за спиной голос, и я от неожиданности вздрогнул и обернулся.
Передо мной стоял небритый мужичок в пыльном заношенном ватнике, но глаза его как-то необычно светились.
- Вы сторож? — спросил я.
- Нет, — хрипло рассмеялся мужичок, — я здесь живу.
- Бомж? — спросил я и смутился.
- Бомж, — кивнул мужичок радостно.
- А не холодно ли на кладбище? — я хотел сказать что-то участливое, но прозвучало это глупо.
- А мне без разницы, я нежилец. — сказал мужичок.
- Простите, я не заметил. Я, в общем, тоже.
- Да я вижу.
- А вы… давно?
- Семь лет уже.
- Вот это да! А я думал, нежильцы столько не живут.
- А кто мешает? Я тут себе тихонько пристроился, живу помаленьку. Есть тут один, так он вообще пятнадцать лет… Тут нас несколько бомжей, человек семь.
- И все нежильцы?
- Да вообще почти все бомжи нежильцы. Разве живой человек станет так жить? Это только нежилец, у которого духу не хватает наверх шагнуть… — мужичок грустно вздохнул. Ну кто устроится — тот еще может жить как нормальный. Много сейчас таких ходит, у меня уже глаз наметанный, идешь по улице — каждый десятый нежилец.
- Не может быть!
- Может. Скоро поймешь, научишься различать. А сам-то давно? — мужичок неопределенно кивнул куда-то вверх.
- Несколько дней.
- И долго собираешься оставаться?
- Не знаю. Не хочется пока. Слушайте, а что там… — я тоже кивнул головой наверх, — после смерти?
- Хе! Поди узнай, расскажешь нам. Оттуда еще никто не возвращался. Закрывают глаза, уходят — и с концами. Или того, бац — и на небесах.
- Это как? — удивился я.
- Молча. Геройски.
- В смысле?
- Ну вон. — мужичок кивнул на танк, объемно едущий на нас из гранита.
- Николай Филозов? А что он?
- Ну читай внизу, не видишь что ли?
- Николай Филозов, дважды Герой Советского Союза. Ну и что? — я вопросительно глядел на мужичка.
- Ох и молодежь пошла! Тебя в школе не учили, что звание Героя Советского Союза дается только один раз?
- Да, вроде припоминаю…
- Ну? Смекаешь? — нетерпеливо сказал мужичок.
- То есть второй раз — посмертно?
- А то ж! Он еще полгода воевал нежильцом, только уже в пехоте, а потом обвязал себя гранатами и под фашистский танк бросился. Душу мигом и разметало.
- Да-а-а… А откуда вы все это знаете?
- Да здесь раньше висела доска, там все и было сказано. А потом ее кто-то отвинтил. Ну знаешь, бронза — ценный металл, а тут она здоровая такая… Наверно, в рай попал.
- А те, кто сами уходят, те в ад, что ли?
- Это уж как сложится.
Я все смотрел на молодое лицо, годами тускневшее на старой кладбищенской керамике. Было в этом лице что-то такое… Либо раньше умели так фотографировать, либо действительно этот парень знал, для чего живет и умирает.
- Да…. — сказал я наконец, — геройски жил, геройски умер.
- Камикадзе, — сказал мужичок.
- Что?
- Нежилец-воин. В переводе с японского «ками» — означает дух, нежилец, а «кадза» — воин.
- Вы знаете японский?
- Хе… — мужичок горестно вздохнул, — Семь лет назад я еще был заведующим кафедрой в институте иностранных языков. Это я теперь все уже позабыл, пока с бомжами здесь околачивался…
Я поспешил перевести разговор на другую тему и кивнул снова на памятник.
- Я бы так, наверно, не смог…
- В смысле? С гранатами под танк? А чего мешает?
- Ну не знаю… Как-то…
- Да все равно же там будешь, какая разница, как уходить, самому по себе или под танком? Конец-то один для всех. Но под танком — героем, сам по себе — человеком, а если будешь шляться — то под забором, бомжом помрешь, парень…
Последние слова прозвучали зло, и мне показалось, что это упрек. Я обиделся.
- А чего сразу я? Что вы сами не уходите?
- Я… — Мужичок вздохнул. Затем виновато огляделся вокруг, словно в последний раз. — Да пожалуй ты прав, хватит, засиделся. Все духу не было, трусил. Теперь, наверно, смогу. Просто решиться… Если не сейчас, то… Все, сейчас. Прощай, спасибо тебе. Может, свидимся.
- Э, э! Стой, я пошутил! — я дернулся к нему, но было поздно — мужичок решительно закрыл глаза и на всякий случай еще прижал их ладонями.
Он стоял и медленно вплавлялся в теплый майский воздух, растворяясь. Через несколько секунд остался только его контур, словно выгнутый в пространстве из тонкой стальной проволоки, затем исчез и он, и на землю упал пустой пыльный ватник.
- Аркадий, вот ты где! — из-за оградки выскочил Глеб, — Ты с ума сошел, тебя там все ищут! Мы уже две процессии вне очереди пропустили! Где ты шляешься?
Я молча указал ему на ватник. В горле стоял комок.
- Чего это такое? — Глеб с подозрением уставился на ватник.
- Только что здесь был нежилец, бывший профессор. Только что он ушел.
Глеб понял что я говорю совершенно серьезно, секунду помолчал, переминаясь с ноги на ногу, но затем все-таки решительно дернул меня за рукав.
- Пошли быстрее! Тебе сейчас родичи такую взбучку выдадут!
- Пусть попробуют.
- Пошли, пошли.
Мы вернулись в новую часть кладбища. Никакой взбучки не было, хотя все на меня смотрели с укором, лишь мать сказала звенящим шепотом, что я позорю семью, а отец сквозь зубы произнес, что дома со мной еще поговорит.
Похороны прошли быстро, местные молодчики энергично закидали яму землей, и родственники стали собираться к нам домой на поминки. Глеб уехал в институт — он теперь все-таки решил попытаться успеть к сдаче курсовой. Юлька отозвала меня в сторону. Глаза ее были темными от набухших слез.
- Аркашенька, прощай… — она нежно обняла меня.
- Ну я еще пару дней здесь… — сказал я неуверенно.
- Прощай, мы больше не увидимся. Я тебя всегда буду помнить. — она заплакала.
- Но мы можем еще увидеться завтра… — я чувствовал, что снова появился комок в горле, не хватало еще и мне расплакаться.
- Мне тяжело, Аркашенька. — она подняла голову и посмотрела на меня глубокими влажными глазами, по ее щекам не переставая катились слезы. — Мне очень тяжело. Надо прощаться, это только пытка и тебе и мне. Я не могу… Если бы ты знал, как мне… Я не могу… — она снова упала мне на грудь и лишь тихо вздрагивала в беззвучном плаче.
- Прощай, Юлька. Прощай, мой воробышек. — я прижал ее к себе, как прижимал когда-то.
Мы стояли неподвижно еще несколько минут, и родственники, ожидавшие в отдалении, стали искоса на нас поглядывать. Наконец мы разжали обьятья, Юлька повернулась и быстро зашагала к чугунным воротам кладбища.
Я вернулся к родственникам, мы сели в автобус и выехали с кладбища. Из окошка я увидел Юльку — она шла по обочине с белым платком в руке.

* * *

Из приличия я немного посидел с родственниками, но вскоре тихо ушел и поехал на работу. Программа, как назло, все еще не хотела оживать — то одно не ладилось, то другое. Вечером я позвонил родителям и сказал что остаюсь на ночь. Просидел всю ночь и весь следующий день. Вечером второго дня позвонил на работу отец, требовал, чтобы я немедленно приехал домой. Я сказал, что доделаю работу и тогда вернусь. Завтра. Но завтра не получилось, и я просидел безвылазно еще три дня. Наконец все было готово, я звякнул Михалычу и сказал, что можно приезжать. Затем дозвонился матери и попросил приехать с паспортом, чтобы оформить договор на нее. Тут у нас произошел большой скандал — мама кричала, что я негодяй, что я вгоняю ее и отца в гроб, что я позор семьи. Сначала я говорил вежливо, что-то объяснял, доказывал, приводил аргументы, но она оставалась непреклонной, никуда ехать не собиралась и требовала, чтобы я немедленно бросил все и явился домой для разговора. Тогда я позвонил отцу на работу и теперь мы поругались еще и с отцом. Наконец я сказал, что сегодня зайду домой и швырнул трубку. Вошел Михалыч с бланком.
- Аркаша, как имя-отчество у твоей матери?
- Не надо пока записывать, она отказывается в этом участвовать.
- На отца писать?
- И на отца не надо. Может, на Юльку?
- На кого?
- Это я так, про себя. Сейчас звякну, — я снова потянул к себе телефон и набрал Юлькин номер.
В трубке раздался хохот какой-то дамы, затем деловито:
- Добрый день, акционерное общество «Витязь».
- Юлю позовите пожалуйста.
- Сейчас. Юлька! — опять хохот.
Наконец я услышал голос Юльки.
- Але?
- Юль, привет, это опять Аркадий…
- Привет, — она не удивилась, но ее голос сразу стал каким-то серым.
- Слушай, тут такое дело, я закончил работу и есть за нее деньги, их надо на тебя перечислить.
- Почему на меня?
- Родители отказываются. Тебе они не помешают, правда? Надо просто приехать с паспортом.
- Аркадий, я не могу. — твердо сказала Юлька и непривычное «Аркадий » резануло слух.
- Почему?
- Не могу и все. Не могу, — ей явно не хватало слов.
- Ну хорошо, тогда пока? — я был растерян.
- Прощай, — тихо сказала Юлька и первая положила трубку.
Я некоторое время отупело держал в руке пиликающий кусок пластика, Михалыч внимательно смотрел на меня.
- Может быть, мы тебе какой-нибудь памятник поставим в пределах суммы?
- Не надо, — сказал я зло, — Я не бросался под танк с гранатами.
- Ну тогда, может быть, тебе это и не очень нужно? — осторожно сказал Михалыч и зачем-то добавил, — В такой-то момент?
- Нет, так не пойдет. Вот что — надо перечислить в фонд мира! Или в детский дом. Детям Чернобыля, ветеранам, мало ли фондов?
- Ты хочешь чтобы я написал в договоре «программу модуля выполнил фонд мира»? — произнес Михалыч с мягкой иронией.
- Действительно, не получается, — огорчился я.
- Можно оформить на меня, а я потом перечислю, но ведь ты наверно…
- Мне не доверяешь, — закончил я фразу. — И есть тому причины.
Я снова потянулся к аппарату и набрал номер Глеба. Долго никто не снимал трубку, наконец раздался раздраженный голос Баранова.
- Ало? Ало?
- Чего ты кричишь, это Аркадий.
- Какой? — растерялся Баранов.
- Никакой. Галкин. Где Глеб?
- Никого нет, пятница, Глеб на даче, я тут… мы… слушай, а я думал ты уже… это…
- Нет пока. А с кем ты там? Есть кто-нибудь из наших? — не хотелось отдавать деньги Баранову.
- Ну ты ее не знаешь… — замялся Баранов.
- Хорошо. — я решился, — Паспорт у тебя с собой?
- А что? Ты не мог бы перезвонить попозже, просто я сейчас никуда не могу…
Я кивнул неподвижно стоящему Михалычу: «пишите: Баранов».
- Бросай все, тебе деньги нужны? Шестьсот? На халяву?
- Да! — тут же вскинулся Баранов, — Ты мне в наследство что ли?
- Ну типа того. Хватай паспорт, пиши адрес, тебя встретит Михаил Германович с ведомостью. Михаил Германович — запомнил? Нет, меня там не будет, я там уже насиделся выше крыши. Ну пока. И проверь там все внимательно.
Я встал и повернулся к Михалычу.
- Прощайте, Михаил Германович.
- Зря ты так, Аркашенька.
- Не зря.
- А кто такой Баранов?
- О, это такой Баранов, которого обмануть как меня никому не удастся.
- Аркашенька, но так получилось…
Михалыч стоял передо мной весь красный, низенький, взгляд в пол, как провинившийся школьник. Мне стало его жалко.
- Поверьте, я не обижаюсь, я сам виноват. Пойду я, Михаил Германович. Если что — я сегодня вечером еще дома, телефон у вас записан.
- Стой, а модуль мы с Барановым что ли будем тестировать?
- С Барановым? — я усмехнулся, — Попробуйте. Но лучше с Лосевым. Модуль работает, я свое дело сделал полностью, прощайте, — и я вышел на улицу.

* * *

- Ты позоришь нашу семью! — кричал отец, расхаживая вдоль окна по своему обыкновению.
- Интересно, чем?
- Почему ты еще здесь? Что о нас скажут соседи, что мы сына эксплуатируем после смерти как Сталин заключенных на Беломорканале?
- Я прощаюсь с миром, имею право.
- Похороны были почти неделю назад!
- Это мое личное дело и никого не касается.
- Касается! Ты мой сын, и я хочу, чтобы мой сын умер человеком, а не блудил нежильцом по свету!
- Имею право прощаться столько, столько хочу.
- А по-моему, ты вообще не собираешься уходить, так? — отец прищурился.
Терпение мое лопнуло.
- А ты, наверно, всю жизнь мечтал о моей смерти, так? Никак не дождешься!
- Не смей со мной разговаривать в таком тоне! — закричал отец.
В комнату вошла мать.
- Себастьян, я тебя прошу, мы же договаривались без этих криков! У нас же такая слышимость! Соседи уже все знают!
- Разговаривай сама! — бросил отец и вышел из комнаты.
- Сынок, пойми… — мама говорила медленно, выбирая слова поточнее, — пойми отца. Он не хочет тебе зла, он просто пытается объяснить, что так принято. Мы ведь живем в обществе. Есть нормы, правила, традиции. Почему ты делаешь все не как у людей? На похоронах куда-то убежал…
- Мам, мы же договорились об этом не вспоминать. Об этом мы ругались вчера весь вечер, сегодня утро.
- Хорошо, я не об этом. Скажи, ты действительно не хочешь уходить?
- А вы все так хотите, чтобы я скорее ушел?
- Ничего ты не понимаешь… — она устало опустилась на диван, на секунду прижала к глазам платок и продолжила с надрывом, — Да я бы жизнь отдала за тебя! Если бы мне сейчас предложили сделать так, чтобы ты был жив, я бы… — голос ее дрогнул, она комкала в руке платок.
- Да уйду я, уйду, никуда не денусь. Зачем же вы меня подгоняете? Через неделю меня здесь точно не будет, что вы волнуетесь?
- Еще целую неделю? — она оторвала от глаз платок и изумленно уставилась на меня.
- Да почему бы и нет?
- Сынок… Ну пойми же ты — ведь ничего тут нельзя сделать, тебя не вернуть. И ты только травишь душу мне, себе, Юле…
- Хорошо, я больше не приду. Поеду за город, поброжу пару дней по лесу и уйду. Я всегда любил бродить по лесу…
- Но почему у тебя все не как у людей? Есть ведь обычай — нежилец уходит в день поминок, ну или на следующий день. Меня соседи спрашивают, а что я им отвечу? Я не гоню тебя, и если бы была хоть надежда, хоть… — она снова заплакала.
- Прощай, — сухо сказал я, встал и вышел из дома.

На улице шел дождь, я оглянулся — идти было некуда. И мне вдруг захотелось попасть туда, на бульвар, где я сидел неделю назад на лавке под каштаном. Я сел в метро и вскоре снова выходил под дождь в центре города.
Я перешел улицу, завернул за угол и вдруг остолбенел, нос к носу столкнувшись с Юлькой. Она шла под одним зонтиком с Григорием, и тот нежно держал ее под руку. Юлька жутко смутилась.
- Привет, — сказал я растерянно. — И тебе привет, Григорий.
Юлька явно не знала, куда деваться, да и Григорий как-то смущенно шмыгал носом. Гораздо более смущенно, чем шмыгает носом работник конторы, направляясь к метро с одной из сотрудниц.
- Значит, ты уже с Григорием погуливаешь? — спросил я.
Юлька промолчала, и я понял, что попал в точку.
- Молодец ты, Юленька, нечего сказать. Могла бы подождать пока я уйду. И ты тоже хорош, — повернулся я к Григорию.
- А чего ты не уходишь-то? — смущенно пробасил тот, разглядывая носки своих лакированных ботинок.
- Да какое ваше собачье дело? — взорвался я. — Можно недельку после похорон подождать, а потом трахаться с кем попало? А, воробышек?
- А что мне теперь, жизнь ломать? До старости в трауре ходить? — вспыхнула Юлька.
- Да ты просто сука!
- Да пошел ты знаешь куда? Мы с Григорием последние два месяца и так неплохо без тебя обходились…
Она осеклась и капризно прикусила губу, было видно что Юлька уже жалеет о сказанном. На меня она старалась не смотреть. И я вдруг вспомнил все эти «сегодня я занята», «на работу за мной не заезжай», «поеду к подруге на дачу» — и понял что она сказала правду. Григорий молчал, по-прежнему уткнув взгляд в землю.
- Ну а ты что скажешь, Гриша? — я перевел взгляд на него.
Я ждал, что он сейчас пробасит что-нибудь в своей развязной манере, и тогда я врежу по этой наглой роже, по тупому бритому подбородку, искалечу, выбью зубы, чтоб хоть кто-то в этом мире запомнил меня надолго. Но Григорий молчал, не поднимая взгляда. Наверно, ему сейчас действительно было неловко и стыдно. Я приглушил в себе злобу и сделал шаг в сторону:
- Проходите, не толпитесь, людишки добрые. Жить вам поживать, да добра наживать. Долго и счастливо. И умереть в один день.
Юлька и Григорий, как по команде, двинулись вперед и быстро завернули за угол.
Я дошел до бульвара и сел на скамейку под каштаном. Листья уже распустились, и теперь в вышине покачивались белые цветочные свечки. Дождь лил не переставая — нудный и мелкий, и, казалось, насквозь пронизывал душу своими тупыми иголками. Неподалеку возле лужи плескались двое ребятишек — они зачем-то кидали туда кирпич, вынимали и кидали снова. Этот мир был чужой, я больше не был его частью, и теперь вдруг понял это. Я уже не чувствовал за плечами груз неоконченных дел и недовыполненных обещаний. Не я должен был вставить тете Лиде стекло, и не моего паяльника ждал на антресолях наш сломанный телефон с определителем номера. Не моя сессия заваливалась, и не я клялся вернуться к маленькому карельскому озерку, чтобы пройти тот перекат на байдарке, а не на катамаране. Не я мечтал когда-нибудь побывать в Париже, это кто-то другой не успел там побывать. Этот мир был чужой, созданный для других людей, здесь не было ничего моего, и даже желание еще раз поднять голову и взглянуть в последний раз на цветущий каштан и летящие дождевые капли — это было не мое желание.
- Смотри, кажется, нежилец, — донесся до меня издалека голос одного из мальчишек. — Тикаем отсюда?
Не на что было решаться — все было решено заранее и решено не мной. Я закрыл глаза.
Сиреневый коридор появился сразу и заполнил все пространство вокруг. Он дернулся вперед — как бы недоверчиво поначалу, сомневаясь, надолго ли я сюда заглянул, но затем осмелел, и его стенки двинулись навстречу, все ускоряясь. И я размывался по стенкам, пропадая, и последней моей мыслью было: зря не оставил плащ дома, пропадет.
Коридор извивался и раздавался вширь, мерцая всеми переливами света вдали, я прикипал взглядом к этому свету, несся к нему, и наконец влетел в огненное озеро, вылетел из коридора и полетел все выше и выше. Коридора больше не было, он остался внизу, я сам был этим коридором, коридором нежильцов. Сквозь меня летел в бесконечность со связкой гранат Николай Филозов, сквозь меня на далекие океанские огни Перл-Харбор падали японские самолеты, и я был пилотом-камикадзе в каждом из них. Сквозь меня летел Земной шар и Вселенная, я сам был всем этим миром, каждой его песчинкой и каждой бактерией. Я вел грузовик, а рядом со мной сидел я, и в кузове лежал я в виде двух компьютеров. И навстречу мне летел я, который был КАМАЗом и его водителем. Я был землей внизу и небом наверху, я был Вселенной. И я столкнулся сам с собой. Это ведь так просто — я и есть весь этот мир. Я — Вселенная. И в том числе Аркадий Галкин. Как частный случай себя. Я открыл глаза.

* * *

Фон был нечеткий, белый, но сумрачный. Где-то на грани углового зрения что-то маячило, размываясь. Какой-то рычаг или башня. Тела я не чувствовал, но мог открывать и закрывать глаза. Где-то за мной по-прежнему оставалось жерло сиреневого коридора, я чувствовал его, но уверенно держался наверху. Затем постепенно вокруг появилась резкость и башня оказалась всего-навсего серым штативом больничной капельницы.
- Он приходит в себя, — сказала женщина в белом халате и склонилась надо мной.
Я хотел что-то сказать, но не мог открыть рта. Прошло несколько минут, я чувствовал, что рядом по-прежнему есть люди, и сделал еще одну попытку заговорить. На этот раз попытка удалась.
- Где я?
- Тише, тише! — тут же шепотом отозвалась женщина и склонилась надо мной.
Я узнал ее — это была медсестра Светлана, которую я видел две недели назад в операционной.
- Где я?
- Нельзя разговаривать! Вы в больнице, вчера вечером попали в аварию, вас прооперировали, все цело, все будет хорошо. Разговаривать нельзя.
- Вчера? В другую аварию?
- Вам все расскажут, не надо разговаривать.
- Но я же умер?
- Кто вам сказал такую глупость?
- Умер и ходил как нежилец.
- Как кто? Куда ходил?
- Значит, у меня были эти… комические галлюцинации?
- Комические? Смешные что ли?
- Нет, от слова «кома».
- Ну тогда уж правильнее будет «коматозные». Хотя такого термина нет. Но не волнуйтесь, во время клинической смерти мерещится многое.
- Клиническая смерть — это ведь смерть в клинике, так? А смерть духовного тела?
- Вот вы поправитесь и нам расскажете. А то те, кто из комы вышел, не любят ничего рассказывать. Но пока не надо разговаривать.
Я замолчал, осмысливая услышанное.
- Постойте, но ведь вы были в операционной? Вас же зовут Светлана?
- Светлана, — мельком удивилась она и, судя по голосу, куда-то обернулась. — Надюшка, спустись, сообщи родственникам, что больной уже пришел в сознание. А то с ночи сидят, ждут.
- А что за родственники?
- Мама пришла, девушка молодая, Юля, звонил э-э-э… Михаил Германович кажется — это ваш отец? Но мы в реанимацию никого не пустим. А когда вас через пару дней переведут в обычную палату — там уже как врач скажет.
- Мама, Юля, Михаил Германович… — повторил я шепотом. — Знаете что?
- Что? Передать что-то? — Светлана склонилась надо мной.
- Передайте. Передайте им: проходите, не толпитесь, людишки добрые!
Я закрыл глаза и расслабил невидимые мышцы души, удерживавшие меня над воронкой сиреневого коридора. И полетел вниз. Вниз, в полную темноту.
- Так, что такое? Подожди, стой! Доктор! Доктор!! Товарищ Скворцов!!! Сюда! Больному плохо! Мы теряем его!
Я уже не слышал — я падал все глубже и глубже, в полную темноту.

* * *

http://lleo.aha.ru